NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

РАССКАЗАТЬ ДЕНЬ
       
Вячеслав Георгиевич Клеменко

       «Ну и как ты у столицы живешь? Все по рэсторанам да казино?»
       Дядя Слава победоносно смотрит на моего папу и свою дочь Иру: не темный человек, знаю, что там в Москве делают. «По ресторанам хожу, — смиренно отвечаю дяде Славе, — а в казино — нет». «Ото ж!» — важно кивает дядя Слава. Дело не в моем ответе, а в его вопросе. Показал свою осведомленность — и засветился от радости.
       «Ну, сидайте. В ногах правды нет. Пожалуйста, выпивайте и закусывайте».
       В темрюкском дворе под беседкой из винограда сорта «изабелла» накрыт стол, от которого, как говорила моя бабушка, и царь не отказался бы.
       К обеду подают: селедку отменную — ее дядя Слава велел дочери купить на рынке («Зоя по рэсторанам всякое кушает, ее мясом не удивишь, а такой рыбы, как у Темрюке, нигде нэма»), пирожки сдобные («мама померла, никто им с папой теперяча не печет»), салат из громадно-розовых помидоров и картошку вареную, рассыпчато-сладкую («усё со своего огорода, тильки што с грядок»), из погреба самогонку и домашнее вино, не дурманящее мозги («пей, не боись, цэ ж для сэбэ делали, не то шо на продажу»), виноград, яблоки, арбуз, дыни…
       Но я не за впечатлениями еды пришла в гости. А потому, что обожаю слушать дядю Славу.
       Только он начинает что-то рассказывать — умираю со смеху. Дядя Слава понимает, что это хохот любви. Но, кокетничая, прибедняется: «Все с меня смеются, и ты туда же… Издеваешься над старым дурнем, да?»
       Очень даже не дурень. Да, совсем простой дядька. Образование — два класса и баранка. Всю жизнь шоферил.
       Но сдается мне, что дядя Слава — основная часть России
       
       Любовь живет на поле брани
       Дядя Слава — это бочки выпитого вина и никакого алкоголизма. Душевная крепость и кротость. Заносчивость и бесхитростность. Доверчивость и детская обидчивость. А поверх всего — «полный рот матерщины». Но природа его мата не в грубости или хамстве. От очень сильного — беззаботного, бесстрашного и откровенного! — чувства жизни.
       Здесь дядя Слава любит, а здесь ненавидит. Здесь смеется, здесь плачет. Здесь криком на кого кричит, а здесь винится-кается. И ничего — между. Только матюки «наскрозь».
       Так что у читателя есть выбор. Или, не смущаясь, войти во вкус дяди Славиных бранностей, почувствовать их «художественно выраженную радость». Или, не заглядывая вперед, отложить эту заметку в сторону.
       Я и рада бы обойтись без неприличностей. Но тогда это будет не дядя Слава.
       
       Итак: день, залитый солнцем. Под беседкой из винограда папа с дядей Славой пьют самогоночку, а мы с Ирой — домашнее вино, что «для сэбэ» делали.
       Включаю диктофон. Дядя Слава — очень торжественно и очень громко: «Родился я 7 ноября 1931 года…» Не выдерживает, пристально вглядывается в диктофон: «А оно пишет?» — «Да». — «И твой разговор?» — «Да». — «А потом ты откидываешь?» — «Да, расшифровываю». — «Записываешь, потом ликвидируешь и записываешь уже по-своему, да?» — «Примерно так». Довольный, продолжает: «Ну, значит, родился я первым в семье. А всего нас пятеро було. Ваня умер в три годика».
       И опять — с тревогой: «Зоя! А оно пишет?» И, помолчав, серьезно, тихо и раздельно: «Говорят, у японцев есть такая маленькая срань, шо вообще ни хера не видно, а усё записывает. Цэ у тэбэ такэ заметное. А то совсем мизер, и ты можешь записывать тех, кто про это и не знает, да?»
       Дождавшись подтверждения своих слов: «Вернемся, значить, к моей ахтобиографии. Мать говорила, шо родился я, когда була эта… эта… ну, эта…» Вытирает рукавом слезы. С чего вдруг? Вроде еще совсем немного выпил. Я — испуганно: «Вы коллективизацию имеете в виду?» — «Не-е, ну, этот був, как его… ну, парад». — «7 ноября — демонстрация!» — догадывается мой папа. О, Господи!
       «Ну да, 7 ноября — люди идут по главной улице наряженные, веселые, а моя бедная мама мучается, тужится, тужится...»
       Проплакал. И дальше — спокойно: «Папа грамотный був. Зампредседателя колхозов работав. Потом в МТС его направили. А потом — война. В первый год и погиб. Где-то под Ленинградом. Наверно, в братской могиле лежит».
       
       И тут же отвлекаясь, противным голосом: «Зоя! Смотри, как твой папа хитрует! Мало того, шо себе пять капель наливает, а мне полстакана, так еще и до дна не допивает! И ото всегда так! Все время натягивает шкурку на что-то».
       Папа смеется: «Не выдумывай, Славик».
       «Шо значит — не выдумывай! Хитруешь, хитруешь! А я за справедливость!»
       Пошумев всласть, живо интересуется: «Ну про шо тэбэ ще рассказать? О! Вспомнил! Про пасталы! Этого в твоей Москве точно никто не знает. Слухай сюда».

       Налог за счастливую жизнь
       «В детстве я ходив у пасталах. Запиши правильно: «п-а-с-т-а-л-ы». «Это сапожки?» — спрашиваю. «Хе-хе,— смеется дядя Слава. — Сапожки! Это кусок кожи — хоть свинячей, хоть телячей, обтянутый кругом ноги. Кацапы ходят у лаптях, а хохлы — у пасталах. Бо у кацапах нэма кожи, а у хохлов — кожа. Хохлы ж сало любят…
       У пасталах легко ходить. И мягко, и тепло, и сухо. И зимой, и летом в них ходили. Они делались по ноге — КАК ЧУВЯКИ. Идешь в них и ничего не ощущаешь. Как комнатные. Туда вовнутрь из камыша куничку клали. Мы ж камышом топили. А куничка — верхушка камыша. Куницы той навалом було. Этой кунички — раз! раз! — нарвал и где-нибудь там в стороне заблаговременно положил. То, шо из кунички делали, называлось у€стелки».
       Дядя Слава на минуту задумывается. И очень строго: «Зоя! Только ты запомни: устелка — не стелька. Стелька стелится. А устелка не стелится. Ее надо самому разровнять. И сделать это по уму. А стельку — шо? Разложил, гвоздичком прибил — и всё, и не чешись, Мария Сергеевна! А устелка сама не разровняется. Она можэт и комом встать. И ногу намять, мозоль или еще что».
       
       Дядя Слава — двоюродный брат моего папы. Их мамы — родные сестры.
       Моя бабушка говорила о своей сестре Шуре: «Милосердна Настя». Она считала, что жалеть надо умеючи: штучно выбирая объекты для жалости. А баба Шура была добра и жалостлива — поверх барьеров! Неумеренно — и намеренно! — бесхитростная естественность порывов.
       Потеряв на войне мужа, баба Шура осталась одна с четырьмя детьми. Пахала как вол. Но ни жалобы, ни стона. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Неизменно и непритворно легка, задорна. И возможность помочь была для нее обязанностью помочь.
       Жалость как здоровое, активное начало сочувствия, как особая чувствительность к ответственности и веселое сердце — это в дяде Славе от бабы Шуры.
       Славик жалел свою маму. Поэтому в четырнадцать лет пошел работать на хлебозавод. «Три года хлеб пёк», — отмечает с гордостью.
       Потом выучился на первоклассного шофера, женился на красавице, построил дом, родились две дочки…
       Да, да, все абсолютно по Бабелю: «Они женятся для того, чтобы не быть одинокими, любят для того, чтобы жить в веках, копят деньги для того, чтобы иметь дома, чадолюбивы потому, что это же очень хорошо и нужно — любить своих детей».
       Что-то постоянно происходило в дяди Славиной жизни. Помимо плохого, много и хорошего. Хорошего было даже все время больше.
       Росли дети. Рождались внуки. Дядя Слава много работал. Сильно шумел. Оглушительно веселился.
       А потом пришло время платить налог за счастливую жизнь.
       Платил дядя Слава страшно.
       От инфаркта умирает его старшая дочь Люда. Остаются две маленькие дочки. Одну девочку муж Люды оставляет себе, другую забирает дядя Слава.
       Жена дяди Славы тетя Вера после смерти дочери слегла. Несколько лет она болела. (Врачи не находили ничего.) Просто плакала и не хотела жить. А потом повесилась.
       В жизни дяди Славы плохого становится больше, чем хорошего. Но все равно это — жизнь. И дядя Слава с нею справляется.
       Выдает замуж старшую внучку. Вскоре она, правда, развелась, и содержать ее опять приходится дяде Славе. Однако родился правнук: смешной и веселый. Старший сын Ирины поступил в институт, младший осваивает старенький дедушкин мотоцикл. Младшая внучка тоже вышла замуж, родила.
       Нет, нет, дядя Слава не одинок. А если и одинок, то «слишком шумным одиночеством».
       По телефону или при встрече мой папа всегда спрашивает Иру: «Ну, как там Славик? Кричит?» «Когда рука болит, меньше кричит», — отвечает Ира.
       
       Продовольственный маг
       Встает дядя Слава рано. Подметает двор. Управляется по хозяйству. Потом выходит на улицу. Садится у калитки. Мимо проходят соседи или просто так люди. Дядя Слава заводит с ними разговор. О ценах на рынке или о политике.
       О политике говорит коротко: «Вот до чего эти власти нас довели…» И машет рукой, как бы отбиваясь. А о ценах любит — по-душевному.
       Когда предложила дяде Славе вести репортаж из его холодильника, он сразу же включился в игру.
       «Ну, там, у холодильнике, мы завсегда имеем творог, сметану, молоко. Не-е-е, не магазинные и не с рынка. То — козя-бозя! Я бэру туточки у одной женщины. У нее имеется корова. Так шо у мэнэ усё свежайшее. И по цене умеренной. Она не усим продает — тилько избранным. По блату, поняла?» Долго смеется. Радуясь своей изобретательности (или изворотливости?).
       У дяди Славы небольшой огород.
       «Так шо с грядок хорошо кормимся. Усе овощи свои. И тебе помидоры, и огурцы, и зелень, и картошка, и фрукты. Не хухры-мухры!»
       Дядя Слава — человек с размахом. Уверяет, что пенсия у него — 1700 рэ. А Ира говорит: гораздо меньше. Просто не хочет жаловаться. Лучше прихвастнет.
       «Зять Ваня то работает, то — бац! — нэма ниякой работы, так шо сидит Ваня по три месяца и более у неоплачиваемом отпуску. Ира тоже щас работает. Но це — щас! А бува и вина безработна. А дитям-то кушать хочется всегда! Не так разве? Короче, хто усих кормит? Ответ правильный: ихний дедушка. Старший внук у Ставрополе в институте учится. Приезжает — дедушка ему и сумочку с харчами на обратный путь соберет, и на квартиру, шо вин снимает, 500 рублей дасть. И туды, и сюды… Короче, если б не я, был бы, Зоечка, у них тут один хрен с маком, хе-хе!»
       Ира возмущенно: «Ну начинаются попреки…» «Не попреки, а констатация фактов», — беззлобно смеется дядя Слава.
       И признается, что со своей пенсии в 1700 рублей (всё-таки настаивает на этой цифре) еще и откладывает где какую копейку.
       Репортаж из холодильника продолжается.
       «Борщ варим через день, — говорит дядя Слава. Помолчав, добавляет: — Правда, без мяса».
       «Откуда ж мясо у нас возьмется? — всплескивает руками Ира. — Сидел на лавочке под двором, лялякал, а тем временем в огороде всех кур покрали. У него под носом».
       Дядя Слава смущенно улыбается.
       «Вы на продажу вино делаете?» — продолжаю свой допрос с пристрастием. «Так точно», — отвечает дядя Слава. — «Ну и как, хорошо берут?» — «Хорошо. Кажный день». — «И сколько навару имеете?» «Рублей 900 в год», — гордо отчитывается дядя Слава.
       «Да уж! — опять вступает в разговор со своими разоблачениями Ира. — Ты лучше расскажи, как задаром вино раздаешь». «Не задаром, а в долг», — не сдается дядя Слава. «Какой долг?» — возмущается Ира. «В долг или в залог. Они документы вместо денег оставляют. Чтоб вернуться с деньгами». — «Ага! И кто это вернулся с деньгами? Может, тот, что шоферское удостоверение своего умершего брата оставил?!.»
       Дядя Слава опять с мягкой виноватостью улыбается.
       
       Во дворе и в доме ослепительная чистота. Дядя Слава маниакально любит порядок. Зятя своего, Ивана, чуть не пришиб, когда увидел, что тот «бечевочки» (тонкие полоски белой материи), которыми бумагу или целлофан на десятилитровых баллонах с домашним вином перевязывают, не развязывал, а, открывая новый баллон, разрезал и выбрасывал.
       «Я ж эти бечевочки кажный раз не просто развязываю, а стираю и глажу. И на следующий год опять баллоны ими перевязываю! А он!!!» Долго и со слезами матерится.
       
       Задаю дяде Славе вопрос: «Чем отличается квартира от дома?»
       Дядя Слава спрашивает: «Ты ответ на диктофон будешь записывать, да? Для широкой общественности?»
       И, получив положительный ответ: «В доме я — хозяин. А у квартире нет у меня свободы. У квартире я пёрдну, сразу усё у других углах слышат. Это я сурьезно говорю. Не смейся. Здесь я у себя под любой угол зашел — приволье, свобода. Мой это угол! Шо хочу, то и делаю! Я завсегда туточка на высоте. Это законно. Это не секрет. Это жизненно сурьезный вопрос. Любой человек, который жил на приволье, тебе скажет.
       Я у дяди Алеши был в Москве. Так туалет там впритык к кухоньке. Я оправиться никак не мог. Боялся нарушить тишину. Опозориться. Напрягаюсь, напрягаюсь, аж глаза кровью наливаются, и не могу…»
       Дядя Слава опять вытирает рукавом глаза.
       Рыдая: «Это ж какие суки делают туалет рядом с кухней!»
       И после паузы — обстоятельно и с достоинством:
       «Раньше мы срали просто вокруг хаты. В зависимости от того, откуда ветер подует. Теперь, конечно, сортиры заимели. Но в конце огорода. Шоб никто никому не мешал».
       
       Мы разговариваем час, другой, пятый, восьмой… Выпито и съедено немерено.
       А дядя Слава еще не приступил к моему любимому рассказу.
       «Дядя Слава, ну, пожалуйста, про церковь, — канючу я. — Не томите».
       «Погодь, — степенно говорит дядя Слава и кладет мне опять с горой в тарелку подогретой картошки и рыбы, и наливает вина. — Будет щас церковь».
       
       
КАК ЦЕРКОВЬ ШЛА К ДЯДЕ СЛАВЕ
       «Это в 1975 году было. Я повез вино в Сызрань. Нас пошло четыре или пять машин. Зоя! Тогда вино возили скрозь. И в Ленинград, и в Москву. Но я лично никогда не любил возить далеко. Это невыгодно. Я этому научился у твоего папы хитромудрого. (Смеется.) Ну зачем поеду куда-то далеко и всего 100 литров бензина заработаю, если пока они туды-сюды, я уже три коротких рейса сделаю и триста литров того ж бензина у мэнэ будэ. Чем дальше идти, тем меньше доходу, врубилась? Это — экономика!»
       «Вы мне про церковь расскажите», — прошу, напоминая. «Ну, процесс такой…» — «Не про процесс, а про церковь…» — «Хм, — удивляется дядя Слава моей недогадливости. — Это ж надо рассказывать с начала и до конца. Весь процесс — до церкви…»
       И после паузы: «Ну, пошли на Сызрань. А зима была, гололед. Шли, шли, шли. Остановились. Ну, поссать, посрать. Чего ты меня одергиваешь (грозно — дочери), это закон есть такой у шоферов…»
       «Слава, Слава, — мягко увещевает папа. — Ну чего ты на дочь кричишь…» Дядя Слава (обиженно): «А чего она меня одергивает?» Ира: «Ты Зое про церковь обещал рассказать…» Дядя Слава бурчит: «Про церковь, про церковь… До церкви дойдем».
       «Приезжаем мы в Пензу на стоянку. А у стоянки ресторан «Петушок». Ставим машины. И пошел я глянуть на ресторан. Ё-ма-ё! Бабы-официантки ходят там с косами, у лаптях. Я ж говорил: кацапы ходят у лаптях. А мы — у пасталах. Лапти — из лыка, из дерева. Но у них-то морозы, сырости нэма. А мы по воде ходим. Мы бы в лаптях чавкали…» Ира: «Папа, давай про церковь!» Дядя Слава (трогательно): «Ну дайте мне день рассказать…»
       И после молчания: «Я через окно в ресторан смотрел. Мы не ходоки по ресторанам. У нас в машинах усё було. Деньги зачем платить, если у нас усё свое? Выпивки, закуски вот так навалом… Да у нас у каждого за плечами по 10 тонн вина». «До церкви далеко?» — тихо, но настойчиво спрашивает Ира. Дядя Слава спокойно: «До церкви еще не дошло. — И очень твердо: — Прошу вас, дайте мне день рассказать. Это важно очень. Я не увожу рассказ на боковые улицы. Усё помню. Дойдем до церкви».
       Вздыхает и продолжает:
       «Ну, встал я утром, раньше еще договорился с охранником горячей воды взять и узела залить… Прихожу, а вин говорэ: «Вода замерзлась, я заснул и порвало трубы и батареи». Я быстрее наточил воды и на бегу говорю: ребята, давайте тикать, бо нас могут зажопить. Мы ж его, того охранника, напоили с вечера. Ну, они ж, кацапы, они ж жадные на выпивку, они выпить любят и не закусывают.
       Значит, я прибегаю и говорю: давайте когти рвать, бо вин, сука, заснул, не вовремя затопил печку и разморозил весь водопровод… надо рвать когти, чтоб нас не зажопили. И мы пошли. На Сызрань.
       Едем. И вдруг по дороге ГАИ. А мы ж ночью выпивали… Павло первым подъехал — и сразу погорел. Дыхнул — и та трубка потемнела. А я под-е-з-ж-ю... Дыхнул: хера! Не потемнела трубка. Ха-ха! Надо хавать хорошо!
       Еще один наш шофер подъезжает. И из бака в рот скорей берет солярку. А мент следит за ним. Ну, трубку ему — ёбс! Потемнела.
       Зевак вокруг много. Наши шоферюги тянут мента у машину, давай, мзду кинем и отвяжись. А он: нет. Они ему наличные предлагают, то да сё, а он ни в какую.
       Тут еще один наш кореш Коля подъезжает и спрашивает мента: «Где тут на Сызрань дорога?» Я ему на ногу как наступлю, он чуть не всрался. «Чухай, — говорю, — и там, за городом, нас подождешь, пока мент нами занят».
       «Ты его спас, Слава», — говорит папа. «Да, — соглашается дядя Слава. — И представляешь, он, скотина, меня потом так отблагодарил, пидер. Дальше расскажу».
       «Ты давай к церкви приближайся», — напоминает Ира. «Ну, по-хорошему последний раз прошу: дайте день рассказать. Слушайте сюда ушичками. Я ж правду говорю, весь тот день хочу рассказать, как я к церкви шел, продирался…
       У хлопцев-то права забратые у Кузнецке, вот они и толкуют: ты, Коля, отсоединяй прицеп… Ну, Коля хитрый, сильно хитрый. Отцепляют прицеп. И поедем, говорят, назад 120 км, поговорим с тем ментом, что права забрал, на дому откупимся…
       Мы сидим — и только налили себе по стакану, забегают: ты выпил? Я говорю: еще не успел. У Кольки заклинил двигатель. Снег с солью попал…
       Потом выяснилось, что Коля просто туда ехать не хотел. 120 км по гололеду. И сам снег с солью насыпал себе в двигатель. А я поехал. Повез их 120 км до гаишника».
       «Ты благородно поступил», — говорит папа.
       А дядя Слава продолжает: «Они пошли на квартиру к гаишнику, позвонили. А он открыл дверь, узнал их и закрыл перед носом. И всё! И до свидания. Они звонили — никаких эмоций. «Отвалите», — только и сказал через дверную щелку. И опять поехали мы 120 километров назад по гололеду.
       А когда вернулись, мне так тошно на душе стало. Сел я в автобус. Сызрань — город длинный, как Волгоград, тянется долго по-над Волгой. Я до конца доехал на автобусе. И дальше пешком пошел. В первом же «гадюшнике», ну, там, где водка продается, первые 100 г хлебнул… А он, город, со всех сторон. Ну, я иду и дивлюсь... туды-сюды… И куда-то меня тянет, что-то меня ведет, сам не понимаю, куда и что.
       И тут вижу: с-о-б-о-р. С-о-б-о-р. (См. рисунок — Казанский собор, Сызрань. — З. Е.) Не церковь. Большой собор. 50 или 60 ступенек надо подниматься. Дивлюсь — люди заходят туда. Стоит у собора старичок такой плешивенький. Совсем сморчок. И женщина какая-то просится в собор, а он ее не пускает. Я говорю: «Чё вы ее не пускаете?» Сморчок: «Она немножко прикачанная». «А мне можно?» — спрашиваю. Он: «И вам нельзя». «Почему?» — «Вы тоже прикачанный». Я как дал бы ему по мозгам, он и рассыпался бы… Но — нельзя! Я ж перед собором стою…
       «Сегодня день не приемный, не экскурсионный, сегодня — день Михайла», — говорит мне сморчок. И не пускает в собор. Думаю, как ж тебя, сучару, надуть? Руку — в карман, лазил, лазил, полтинник нашел железный. В то время это деньги были! Я ему натихаря полтинник у руку сую. Он: «Ну, иди, но только аккуратненько, а то вид у тебя не богомольный». Тут я опять ему как дал бы по мозгам… Но взял себя в руки. И вошел в собор.
       А там поют… Э-э-э — мэ-э-э, у-у-у… Волосы дыбом понимаются. Акустика, мать твою! Какой бы ты ни был, но волосы дыбом поднимаются, честно говорю.
       Звук… такой звук. И голос у тех, кто поет, благоприятный. Может тебя и укачать, и ублаготворить. Ну, короче, шапку я снял. А креститься-то не могу… Не умею. И кто на какой иконе изображен — не знаю.
       Смотрю — будочка в стороне. А в будочке — бабка. Свечками торгует. Я ж тогда и говорю: «Мамаша! Если я свечек куплю, могу ж по церкви походить…» Она: «Да, да! Раб Божий, пожалуйста». Я на девять рублей девять толстых свечек купил. Пошел эти свечки ставить. А какая-то другая бабка за мной следком идет. И за шею меня. Я ж чуть было до попов не дошел, до алтаря. А там поют — э-г-г-гей… Стол большой стоит, и вокруг они… А голоса, голоса… У одного — низкий голос, у другого — высокий. И певчие где-то под потолком подпевают. А бабка-сучара меня аж за уши: «Ты куда?» Я до той тети в будочке: «Мамаша! Как же так! Вы мне сказали, что можно… Я бы не пошел, не стал бы нарушать ваши законы…» Она тогда: «Сестра Марья! (На ту кошёлку.) Ты чего не разрешила этому человеку? Он девять рублей за девять свечек отдал».
       Я еще вытащил два трояка и взял дополнительно пучок свечек по 50 коп. И говорю: «Шо? Можно теперь ходить?» А бабушка в будочке: «Сестра Марья! Не трожь этого человека». Ну я и пошел.
       Смотрю: мужик сидит наверху. Под самым потолком. Думаю: вот этот мой. Поднялся туда до ёго».
       Папа: «Так это звонарь, быть может?» — «Не знаю, они там поют. Продолжают петь. Э-э-э- мэ-э…
       Ну я поднялся к тому мужичку наверху и говорю: «Корешок! Объясни мне церковные обряды». А он: «В церкви нельзя разговаривать». А мы сверху сидим. Я говорю: «А это шо за икона…» Он: «Это мать…» ну, забыл, какая… самое главное, что я урвал: мать… И перед ней все падают на колени. Побожились, побожились, перекрестились и уходят. Люди в церкви много не сидят…
       Вижу: заходит полковник у папахе, направился к иконе, Андрею Победоносцу или Александру… Я думаю: «Ничего себе! Полковник!» В советское время здесь, у нас, на Кубани, не было полковников богомольных. Потому что тут у нас все церква были ликвидированы. А в России не все уничтожили. …
       Короче, тот мужик объяснил мне все законы церковные. Не бесплатно. Я ему половину своих свечек отдал. От жвака — половину. Чтоб он от себя поставил. Чтоб ему простили, шо он со мной у церкви поговорил. Он меня уму-разуму учил. И я теперь, кроме всего прочего, знаю, шо в церкви нельзя громко разговаривать. Надо шепотом. Интимно.
       Ну кончилось тем, шо я тоже свечки поставил. За своих шоферов. Чтоб аварий не было».
       И после продолжительной паузы:
       «Когда из Сызрани в Темрюк вернулися, наши нагавкали в гараже, шо я у церковь ходил, свечки ставил… И диспетчер, соска, рецидивист, мне как-то прилюдно говорит, хихикая гнусно: «Славик! Як это ты в Сызрани в церковь попал?» Я ему: «Молча попал». А вин: «И як же ты свечки ставил?» Я: «Молча ставил». А потом сказал: «Я за всех наших свечки ставил. За тебя, козла, — в том числе». И он, Зоечка, язык в жопу и засунул».
       
       Впрочем, это не дядя Слава шел к церкви. Может, это церковь шла к дяде Славе.
       Произошло то, что случилось.
       
       
СЛОВАРИК ДЯДИ СЛАВЫ
       НЕ РАСПАНТЯКИВАЙ
— не болтай лишнего.
       
       НЕ БУЛЬКАЙ — не разговаривай.
       
       НА ШАРУ — на халяву.
       
       ЧУВЯКИ — комнатные тапочки.
       
       «ДУРНОМУ НЕ СКУЧНО И САМОМУ» — самодостаточный человек.
       
       «А ШО МОСКВА? ШО МОСКВА? ТАК — НА ОДИН ФОНАРЬ БОЛЬШЕ» — сравнение Москвы с Темрюком.
       
       ВИХТИК — кусочек марли, которым моют посуду.
       
       БЕЧЕВОЧКА — веревочка из белой материи.
       
       СОСКА, РЕЦИДИВИСТ — плохой человек.
       
       КОЗЯ-БОЗЯ — ерунда.
       
       
НОВОГОДНЕЕ ПОЗДРАВЛЕНИЕ ДЯДИ СЛАВЫ РОССИЙСКОМУ НАРОДУ:
       Дорогие россияне!
       Шо хочу сказать: трудиться надо. Труд — это ж деньги! А будут у кармане «шайбы» (деньги) — будет и поднятое настроение. Тогда и побузить можно.
       А когда настроение шибко низкое — только и остается, шо на правительство обижаться…
       Лучше самим, без оглядки на кого-то, строить свою жизнь. Будут люди зарабатывать где какую копейку, будет и настроение и охота жить.
       Я желаю всем жизни в радость. Шоб не вы деньги любили, а деньги вас. Шоб вы интересовались счастьем, и оно — вами.
       Жму руку
       Ваш дядя Слава (Вячеслав Георгиевич Клименко), Темрюк, Краснодарский край
       
       Зоя ЕРОШОК
       
27.12.2001
       

Отзыв





Производство и доставка питьевой воды

№ 94-95
27 декабря 2001 г.

 Обстоятельства
Новогоднее обращение Хрюна Моржова и Степана Капусты к российскому народу
Подарок гражданам России от «Новой газеты»: $200 000 000
Миф и человек. Два года Путина
 Подробности
Участники процесса жизни — не ждите результата
Оперативное прикрытие с генеральского плеча
Ай да ха! Про русский бал в Америке
К Миледи и Милорду добавилась Поняша
Яша прибавил в весе
Что точно будет в 2002 году
 Реакция
Это естественно — не получать наград
 Специальный репортаж
Бронированная грязь. На боевых машинах с замазанными номерами орудуют провокаторы и мородеры
 Отдельный разговор
Президент. Десять лет без СССР
 Болевая точка
Спасти подполковника Боряева, Тамилу Бисултанову и всех нас
 Общество
На рынке надежд — особая прибыль. Чиновники используют светлое имя Деда Мороза для обмана детей
 Люди
Рассказать день. Как церковь шла к дяде Славе
Монолог госпожи Пупкиной
 Точка зрения
Русский язык — по «Новой газете»
 Четвертая власть
Светлана сорокина: Мы сегодня все подранки!
 Инострания
Аргентина: Последний вертолет для президента
 Регионы
Лед едва не тронулся от сумасшедшего трюка пловца
 Спорт
Пильгуй выходит из ворот. Наследник Яшина хочет воспитывать наследников
 Телеревизор
Просто Ольга
Вкл. и Выкл. Рейтинг телепрессы за 2001 год
Рекомендательные письма
 Вольная тема
Фандорин — наш человек года
Бегущая строка
Цыганочка с выходом
Оправдательное обвинение
 Сюжеты
Встретимся в @000 бит
КЛОНдайк
«Разборки» и ссоры с 14 до 16 (лет)
Отсутствие денег в 15 лет портит жизнь не меньше, чем в 30
Сложно выжить без вожака, даже если не в стае
Это не люди — это у.е.
На чердаке под Новый год однажды. Эдуард Успенский
На чердаке под Новый год однажды. Лев Дуров
 Свидание
По волнам его памяти. Давид Тухманов
 Кинобудка
Ни в какие ворота! «Покровским воротам» — двадцать лет
Длинный, как жизнь, коридор
 Культурный слой
Три новых года Дмитрия Шостаковича
 К сведению...
Светлым курсом идете, товарищи!

АРХИВ ЗА 2001 ГОД
94 93 92 91 90 89
88 87 86 85 84 83 82 81
80 79 78 77 76 75 74 73
72 71 70 69 68 67 66 65
64 63 62 61 60 59 58 57
56 55 54 53 52 51 50 49
48 47 46 45 44 43 42 41
40 39 38 37 36 35 34 33
32 31 30 29 28 27 26 25
24 23 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12 11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ


<a href=http://www.rbc.ru><IMG SRC="http://pics.rbc.ru/img/grinf/getmov.gif" WIDTH=167 HEIGHT=140 BORDER=0></a>


   

2001 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.Ru

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100