NovayaGazeta.Ru
Всё о газетеПоиск по архивуНаши акцииНаши расследованияКолумнистыФорум «Открыто.Ру»Сотрудники редакцииТелефоны редакцииРеклама в газете

Алексей ГЕРМАН:
ЕСЛИ БУДЕМ ЗАИГРЫВАТЬ — ОБЯЗАТЕЛЬНО ДОИГРАЕМСЯ
На ленинградской дамбе в средневековых декорациях снимается фильм о будущем. С режиссером беседует наш специальный корреспондент Андрей ЧЕРНОВ
       
Алексей Герман. Фото Дмитрия Кондрата
 
       
Циркач отхлебывает из пластиковой бутылки бесцветную жидкость и из-за края кадра дует на горящий факел. Факел взрывается, как… (почему-то не могу найти сравнения). «Спирт?» — спрашиваю с завистью. На дамбе, где последние дни доживает декорация таверны «Серая радость», сегодня всего лишь минус десять. Но снимается осень, и помрежи посыпают снег желтым балтийским песочком. Циркач-пиротехник смеется: гаишник на той неделе после съемок остановил, принюхался и только рот раскрыл: «Что пил?» — «Керосин». — «…Зачем?» — «Да артист я». — «Что, настолько?»
       Ярмольник говорит, что на второй год съемок понял секрет Германа. Все летом снимают лето, а зиму зимой. Этот же ровно наоборот.
       Ярмольнику хорошо. Он весь день репетирует без грима — в шапке и куртке. И только в кадр выходит Руматой — в сверкающих под прожекторами легких латах. Хуже барону Пампе, то есть Юрию Цурило: вряд ли накладной живот так уж его греет.
       К ночи Герман увидит, что Юра уже падает (весь день вертолетным винтом крутил двуручный меч перед замороженными мордами серых), и после второго дубля съемку прервет.
       И только тогда соображу, что именно так явственно напоминал клубящийся огнем керосиновый огнемет, — 11 сентября.
       
Герман учит Чурило работать мечом. Фото Дмитрия Кондрата       — Алексей, о чем ты сейчас думаешь, когда снимаешь этот фильм?
       — Ну видишь ли… Вообще у меня в последнее время худые отношения с окружающей средой. Знаешь, при Брежневе такое было, когда жена прятала от меня Пастернака, Ахматову и Мандельштама. Особенно последние стихи Мандельштама. Я не мог спастись от мысли, как же ему было страшно. И не важно, великим он был человеком или нет. Это не имеет отношения к мастерству… И еще были ударом письма Платонова Сталину. Потом это куда-то ушло… А сейчас я живу в странной растерянности. Все, что делается в Москве, вроде бы правильно… Вертикаль какую-то выстраивают, эту дикую Думу укрощают… Ну словно пришел Александр III и сказал, что реформы надо подморозить. И при нем страна полегче жила… Так почему же один вопрос лезет в голову: что, и вот в этом я умру?.. Так… Восстановили гимн. Ну вроде, что мне гимн? Я его не исполняю, на заседания больших начальников, где он будет звучать, не хожу. Я, правда, написал президенту письмо, что не может быть у России такого гимна. Он не ответил… Ну имеет право.
       Но ведь когда-нибудь может случиться, что я должен буду встать. Встану на музыку, которую заказал кремлевский людоед. Самый обыкновенный людоед. И я должен буду стоять, в голове невольно будут возникать строчки гимна, которые я знаю с детства, — не нынешние сглаженные, а слова о великих убийцах. И я буду ощущать, как на меня смотрят миллионы погубленных людей, смотрят с Колымы, Инты или, кстати, Соловков. И что мне с этим делать? Как мне с этим жить? А главное, зачем?
       — Но мы же хотели стабилизации?..
       — По-моему, произошла дестабилизация. Потому что общество, которое вернулось к этому гимну… Пойми, я за Путина… И премию президентскую он мне дал. И снимать дает. Но что-то так мешает… Мешает жить. Понимаешь? И не потому, что завтра придут и меня загребут. Если такое начнется, они сначала друг друга загребать будут. Но гимн — это для меня глобальный удар. А про то… Ну я всегда жил в ожидании войны. Только вслед за Евгением Шварцем думал, что она будет другая.
       — Прости, не понимаю.
       — А, ну да, этого, наверное, никто не знает. В последние годы своей жизни Шварц сходил с ума от постоянного ощущения «желтой опасности». Он был уверен, что вот-вот начнется война с Китаем. А началась другая война — религиозная. И она будет идти, идти и идти… Вот и чеченцы с нашей помощью сформулировали смысл жизни…
       — Национальную идею?
       — Можно сказать и так. Помнишь, какой смысл жизни сформулировали буры в своей Южной Африке? Ну что мы в России про них знали? «Трансваль, Трансваль, страна моя, ты вся горишь в огне». Однако на каждом углу шарманки надрывались. А что получилось из «моего Трансвааля»? Апартеид ЮАР.
       — Можно взять песенку и поближе: «Я хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде…»
       — Сейчас смысл жизни будет появляться у многих и многих народов. Мы живем при начале новой мировой войны.
       — Позволь, не буду сегодня с тобой спорить.
       — Я не для спора. Просто это ощущение, в котором сейчас живу и снимаю. Помнишь: «Мне на шею…», нет, на плечи… «Мне на плечи бросается век-волкодав…» Может быть, я сниму хорошую картину. Может быть… Кадры хорошие есть, вопрос только, выстроится ли из очаровательной приключенческой книжки «Трудно быть богом» то, о чем сегодня задумывается современный человек. Так я снимал и «Хрусталев, машину!», ведь мы старались попасть в гоголевскую интонацию. И рабочее название было «Русь-тройка». В России фильм шел, но очень мало. Хотя нельзя сказать, что его не хотели смотреть. Мой редактор и товарищ Евгений Прицкер объездил с картиной многие города, и три дня были полные залы. Потом — меньше… Но так и надо было показывать. А после пришел новый министр культуры, человек, чьи установки для меня враждебны…
       — Это, позволь, какие же?
       — Ну идея, что кино в России должно быть коммерческим.
       И картина дальше ездить никуда не могла. В нашей маленькой студии денег не было. Ее посмотрели только до Урала. Но у министров, знаешь, должности не вечные.
       Я был на том революционном съезде Союза кинематографистов, где прогнали великих… Некоторых зря прогнали. Но я сам никого не прогонял, просто тогда разрешили мои запрещенные фильмы и едва ли не в каждом выступлении мое имя упоминали: вот, мол, за что вы Германа так? А просто я был первый снятый с полки режиссер. И на моих глазах Марк Захаров, прелестный, кстати, режиссер, сжег партийный билет. Его никто не заставлял это делать, но он сжег. Сейчас я включаю телевизор, где Марк Захаров умиляется «Кубанским казакам». Это-де замечательный фильм замечательного режиссера. Но это ложь. Это фильм толкового постановщика фальшивых и лживых советских мюзиклов, который строил свою карьеру на том, что на фоне жутких, нищих и смрадных советских колхозов, где дети не знали, что такое белая булка, по заданию партии и правительства разворачивал сказки. Заметь, не свои, а заказные, партийные. Пырьев — режиссер? Нет, Пырьев — шоумен. Холодный, бездушный, продавший свою лиру кровавому режиму. Апологет лжи. Захаров это знает не хуже меня. Ну что, Марк, билеты посжигали, а через десять лет стало понятно, что надо двигаться в обратном направлении? Для чего? Чтобы правители полюбили?
       — «Колебался вместе с линией партии»?
       — Знаешь, за эту фразу на похоронах моего отца один хороший человек дал по морде другому хорошему человеку. Я-то помню 56-й и 57-й годы, когда возвращались люди из лагерей. Они приезжали и не могли сидеть на диване. Я помню писателя, который сидел у батареи у нас на кухне. Он все время курил и просил спирта, но где его было взять?.. И наша домработница бегала ему за портвейном, потому что коньяка он пить не мог. Отсидел он лет девятнадцать. А потом поехал в Москву и повесился. И я помню, как я ехал в Киев с другим таким же бедолагой, который, чтобы родня на вокзале его узнала, привязал на руку галстук. И полтора часа мы бегали по вокзалу. Встречать его никто не пришел, и он ходил, высоко подняв руку с этим идиотским галстуком. А ждал он не приятелей, а жену и дочь. Но они прийти испугались.
       А теперь мы будем петь слова гимна, под который была искалечена жизнь этих людей. Будем петь, не поставив и не показав народу Шаламова, даже Солженицына. Ты видел западного «Ивана Денисовича»? Не видел… Знаешь, так все старательно сделано… Актер интересный. Но я встал и ушел. Потому что там Иван Денисович идет в медпункт, где врач в белоснежном халате раздает заключенным градусники, и они ставят их себе в рот.
       — Мы с тобой больше года не общались. А когда общались, то спорили, что называется, до хрипоты. Ты, выходит, в своем доверии к нынешней власти сломался на гимне.
       — Знаешь, я и сейчас считаю, что если кто и родился в этой стране президентом, то это Путин. Но, приближаясь к красным лозунгам, он однажды может услышать от России: «Ладно, ты свое сделал, а теперь пусть Зюганов». По-моему, нас спасает, что Зюганов — классический гоголевский тип. Он цитирует философа Ильина, даже не зная, что тот — антикоммунист. Я за того Путина, которым он сам хочет быть в наших глазах. И фильм, который снимаю, как-то со всей нынешней ситуацией связан.
       — Расскажи про фильм.
       — Наш герой — землянин на другой планете. В страшной, жестокой средневековой стране. Он всемогущ, как Бог. Но все его могущество мало кому может помочь и мало кого спасти. Он в силах залить всю планету кровью, даже уничтожить ее. Но души людей не в его власти. Он чувствует что-то зловещее в той унылой серости, в которой живет. И это что-то приходит. А он не имеет права убивать. Но берет мечи… Меня когда-то упрекали, что мы никогда не снимаем кино о современности. Так сейчас это для нас — современное кино. Истинная демократия — неслыханно трудное состояние.
       — Почему все-таки Румата — Ярмольник?
       — На пробах он лучше всех сказал: «Сердце мое полно жалости, но я не могу этого сделать». И глаза у него были не пустые, что для современного российского артиста — редкость. А уж что получится — посмотрим. И, кроме того, он немного похож на того, из Назарета. Впрочем, я человек неверующий… И не важно, что у Ярмольника репутация шоумена из довольно безвкусной программы. Я вижу, что сейчас ему стало интересно работать.
       — А как после главного героя в «Хрусталеве» чувствует себя во второстепенной роли барона Пампы твой бравый генерал?
       — Это у него-то роль маленькая? Да у него замечательная роль… Но до сих пор не понимаю, как можно было не дать ему «Нику» за «Хрусталева».
       — Будем старые обиды ворошить?
       — Будем. Вот вы в «Новой газете» написали хвалебную рецензию на фильм «Барак». А фильм плохой, вторичный. И вранье. Там приезжает в 54-м году генерал МГБ в барак и с заключенными водку пьет. А режиссер — способный. Так вы его просто дезориентируете!
       — Ты тоже не ангел, но, извини, я не отношения пришел выяснять. Сценарий по «Трудно быть богом», который ты писал с Борисом Стругацким, был запрещен после введения наших танков в Чехословакию. Много позже был немецкий фильм, эдакая научная фантастика в духе жанра. А что потом?
       — Потом мы сели со Светланой Кармалитой опять писать сценарий по «Трудно быть богом». Но пришел Горбачев, и показалось, что все это безумно устарело. Ну какие проблемы? Вот он — реформатор, почти бог. И завтра мы станем жить, как во Франции. И чего намекать, скажем, на Берию, когда можно все прямым текстом? Снимать стало неинтересно. И мы сняли «Хрусталева». Но прошло время, и мы почувствовали возвращение идеи.
       — И фильм будет называться, как у Стругацких?
       — Наверное, нет. Меня еще не раз обругают, что из легкой, романтической, любимой многими книжки мы делаем такое… Знаешь, тут уже две девушки-газетчицы приезжали, написали потом, что Герман снимает уродов… И не удосужились узнать, что все происходит даже не на Земле. У нас старый раб пытается рассказать Румате, что сказал ему «умнейший человек, табачник с Табачной улицы». А Румате не до мнения табачника, хотя тот сказал истину: «После серых всегда приходят черные». Видимо, так и назовем: «Что сказал табачник с табачной улицы».
       — Слушай, не получается ли, что фильм про то, что реформы в России невозможны?
       — Возможны. Только медленные, трудные и через души людей.
       — Если не возражаешь, вернемся к ситуации в российском кино.
       — И у Михаила Швыдкого, и в Союзе кинематографистов во главе с Никитой Михалковым — понятные приоритеты: главное — бизнес. Искусство — после. Я не знаю, может, это хорошо для Америки, еще для каких-то стран. Но не для России. У Булгарина были тиражи в четыре раза больше, чем у Пушкина. Так кто такой Пушкин (с их точки зрения)? Неудачный предприниматель. Представляешь, у нас сегодня продюсер может публично объявить: мол, если бы ко мне пришел Тарковский и я бы знал, что это Тарковский, я бы ему денег не дал!.. Ты думаешь, кто-то возмутился?.. Нет, подумай, он бы не дал денег на съемки Тарковскому или там денег на издание Пушкина. Поздравляю. До такого африканского капитализма в кино мы дожили. И ты думаешь, это деньги его? Или каких-то магнатов? Это деньги государственного телевидения и Госкино, это наши налоговые деньги. Поэтому кино в России сейчас нет. Мы нынче не кинематографическая держава. Старики снимать кино уже не могут. Моему поколению тоже стало трудно, но пока снимаем. А следующее — пропущенное. Они просто не успели научиться. Может быть, сейчас как-то выкарабкаются молодые. Ведь целая эпоха нужна, чтобы вылупился новый Тарковский. Говорят, что в России снимается шестьдесят картин в год. Но это же надо ухитриться — на «кодаке» получить такой отвратительный цвет, а мизансцены построить так по-советски…
       — Тебе не кажется, что единственное, что осталось от советской власти…
       — От советской власти осталось все.
       — Ну дослушай, пожалуйста. Остался дар имитации.
       — Абсолютно с тобой согласен. Читаю: «А теперь Игрек стал магнатом». Как стал? А назначили. Когда у нас в Репино подъезжают к магазину машины за сто тысяч не рублей, и из них выходят люди с такими лицами… Эти люди накормят и обустроят страну? Эти, по которым видно, что в жизни они всего-то и совершили — одну-две удачные спекуляции. Это остров доктора Моро, где из людей выводят чудовищ.
       — Как ты к постмодернизму в кино относишься?
       — Этих не смотрю. Для меня Сокуров — и модернист, и не модернист. Его принято ругать: мол, опять сокуровщина, а он все время из себя что-то больное вытаскивает.
       — Сколько ты уже отснял?
       — Две трети.
       — А табачник твой погибает?
       — Даже не хочу об этом думать. Да и какая разница? Главное, что его так и не выслушали, а ведь, может быть, он гений, может быть, он знал, что делать, этот табачник. Ведь серые еще либеральничают, говорят, что экономика должна быть прозрачная. А черные — это конец.
       — Не боишься, что напророчишь?
       — Конечно, боюсь. Я с этого и начал. За восстановлением сталинского гимна вполне логичен приход тех, кого нынешняя власть совсем не хочет видеть своими наследниками. Если будем заигрывать — обязательно доиграемся. Потому что полуреволюций не бывает.
       
       Когда погасли софиты
       Через день оказалось, что сцену, которую репетировали на морозе с утра до вечера, все же сняли. Один из двух дублей устроил и Германа, и Кармалиту. Хотя залив замерз, и Герман боялся, что без живой воды на заднем плане потасовка барона Пампы с серыми будет выглядеть так, словно снята в павильоне.
       Если эта сцена попадет в фильм, то на экране она будет идти менее двух минут.
       У меня есть своя версия, почему в ХХ веке Алексей Герман умел снимать лучшее кино (из того, что я видел). Все предельно просто, а потому готов поделиться чужим секретом: очень долго пишется сценарий, очень медленно подбираются актеры, а в большинстве просто лица, из которых воспитываются актеры, очень тщательно изготавливаются костюмы и выстраиваются декорации. Сначала все придумывается. Потом продумывается и репетируется. И только после раздается слово «Мотор!»
       И когда вспыхивают прожектора и факелы, ты забываешь про холод и дамбу и оказываешься в родном средневековье. В том, где жрут, блюют, любят и любятся, в том, где черные всегда приходят после серых.
       Чудо происходит не на пленке, а на съемочной площадке. Пленка бесстрастна и лишь запечатлевает факт чуда.
       
       P.S.
       Наша газета на протяжении всего производства «Хрусталев, машину!» поддерживала Алексея Германа. И мы рады, что наиболее крупный европейский киножурнал Cahiers du Cinema на трех языках объявил, что эта картина входит в число пятидесяти лучших мировых лент за последние пятьдесят лет.


       Андрей ЧЕРНОВ
       
24.12.2001
       

Отзыв





Производство и доставка питьевой воды

№ 93
24 декабря 2001 г.

 Обстоятельства
Робкий шелест ветвей власти. Спасение утопающего в коррупции — дело рук другого утопающего в коррупции
Намордник для олигарха. Равноудалить — это собрать под одним президентским башмаком
 Подробности
Прожиточный минимум — это максимум. Трудовой кодекс принят
 Реакция
Доска извинений
 Расследования
Телекамера усиленного режима. Как французские журналисты оказались в «обезьяннике»
На испуг
Тувинская офшорная аномалия
 Болевая точка
Золотой запас
 Общество
Пусти кота в огород...
Союз соломенных вдов
Черные кошки в темной комнате
 Власть и люди
Сколько стоит кресло прокурора и кто за ним стоит?
Свет погасшей звезды не дает покоя чиновникам ульяновской администрации
Как российские моряки отстояли Севастополь
 Власть
Молчание золотых тельцов. Что стоит за обсуждением в Думе вопроса о «противоправной деятельности» Александра Волошина
Плох тот Генсек, который не мечтает стать маршалом
 Власть и деньги
Рука берущего не оскудеет. ЖКХ закапывает наши деньги в землю
Группа захвата. Как Андрей Дробинин и К° пытались присвоить Легкпромбанк
Братские «Дочки-матери»
Запах бензина вреден для политика
 Финансы
Parekss banka увеличивает капитал
 Точка зрения
Григорий Пасько: «Просить помилования? Не дождетесь!»
Михаил Кругов. Были бы пушки, а мясо нарастет
 Четвертая власть
Помарки в законе. Депутаты хотят, чтобы любой террорист мог закрыть газету?
ЦИК просят не склонять. Центризберком против Александра Минкина
 После выборов
Трое в одной лодке
 Инострания
Старай свет как «новая историческая общность». Европа после Манхэттена
 Регионы
Любите при свечах. На Дальнем Востоке снова энергетический кризис
Незамеченная страна
«Россия финансовая» признала «Провинцию»
 Телеревизор
Чтобы попасть в камеру, надо много работать. Репортаж со съемок новогоднего «Огонька»
Есть вопросы к президенту? Задайте их в прямом эфире ОРТ и РТР
TV за базар не отвечает
Вы можете стать участником новой телепрограммы
 Сюжеты
Дед Мороз не дремлет
 Свидание
Михаил Козаков. Грустный оптимист с восемнадцатью трубками
 Кинобудка
Алексей Герман. Если будем заигрывать — обязательно доиграемся
 Театральный бинокль
Ветхий завет. Книга Дягилева
Contemporary по-русски, или разруха как артефакт
 Культурный слой
Портрет в России больше, чем портрет
Великомученик Глеб в роли девушки с веслом
  Памяти Александра Володина:
Никогда не толпился в толпе
Он всегда оставался умницей, пьяницей, работягой
По вечерам идет снег и тревожит сердце воспоминаниями
 К сведению...
Итоги V международного профессионального конкурса «Лучшее шампанское, вино и коньяк года»
Последние дойчмарки будут выплачены жертвам нацизма

АРХИВ ЗА 2001 ГОД
94 93 92 91 90 89
88 87 86 85 84 83 82 81
80 79 78 77 76 75 74 73
72 71 70 69 68 67 66 65
64 63 62 61 60 59 58 57
56 55 54 53 52 51 50 49
48 47 46 45 44 43 42 41
40 39 38 37 36 35 34 33
32 31 30 29 28 27 26 25
24 23 22 21 20 19 18 17
16 15 14 13 12 11 10 09
08 07 06 05 04 03 02 01

МОМЕНТАЛЬНАЯ
ПОДПИСКА
НА «НОВУЮ ГАЗЕТУ»:

ДЛЯ ЧАСТНЫХ ЛИЦ
И ДЛЯ ОРГАНИЗАЦИЙ


<a href=http://www.rbc.ru><IMG SRC="http://pics.rbc.ru/img/grinf/getmov.gif" WIDTH=167 HEIGHT=140 BORDER=0></a>


   

2001 © АНО РИД «НОВАЯ ГАЗЕТА»
Перепечатка материалов возможна только с разрешения редакции
и с обязательной ссылкой на "Новою газету" и автора публикации.
При использовании материалов в интернете обязателен линк на NovayaGazeta.Ru

   


Rambler's Top100

Яндекс цитирования Rambler's Top100