На съемках
новогоднего «Огонька» наш корреспондент
в полной мере использовал преимущества второго
плана
Наступающий
год на меня уже однажды наступил.
Это случилось 10 декабря,
ближе к ночи. В павильоне «Мосфильма» я делал вид,
что прожигаю жизнь: улыбался рядом сидящей даме и
подливал дюшес в бокалы для шампанского...
Прожег только кожу на
пальцах бенгальской спицей. Ну еще двести рублей
заработал.
РТР снимало «Голубой
огонек».
Не знаю, правду ли говорят
на РТР о 12 тысячах мандаринов, израсходованных на
праздник, но у нас на столике лежало шесть штук.
Всего было столиков тридцать, праздник снимали 12
дней. Итого 2160 мандаринов.
У меня нет костюма, и галстука у меня
нет, у меня есть свитер, джинсы и
ботинки-говнодавы, и, значит, я — второй план. Да и
то скажи спасибо, тебя же предупреждали, чтоб
строго, у нас праздник все-таки. Женщина за сорок,
видимо, режиссерская ассистентша, да, точно
режиссерская ассистентша, одета по-домашнему —
мятые брюки с пятнами грязи на щиколотках и
черный свитер в катышках, но ей не сниматься, да
она и вправду здесь дома. «Ты на телевидении и
завтра оденься, как положено», — говорила она,
прежде чем впустить меня в душный, пыльный
павильон. Но вечер подходит к концу, и я понимаю,
что никакого завтра не будет. Оно мне надо —
терять день за эти деньги, да еще тобой командуют,
как хотят, и травят дымом? Или вот — шампанское на
стол выставили, а открывать запретили...
Я сижу хоть и наверху, но в
самом дальнем углу павильона. Пусть получу на
стольник меньше и себя в кадре вряд ли увижу (я
так понял, что играю роль яркого синего пятна на
дальнем плане), зато можно спокойно есть
мандарины и даже бросить яблочный огрызок в
сидящую снизу девушку, которая пригласила меня
на съемки. (Я не знал, что она не обидится и
швырнет в ответ ананас, и нам пригрозят, что мы
сейчас вылетим из павильона.)
Эти девушки, которые
приглашают на съемки, особая статья. У них есть
картотека на бумаге — Агния Бенгальская, рост,
возраст, цвет глаз; и в памяти — ... но, впрочем, я
не могу знать, что у них там запечатлелось в
памяти. Меня вписал в такую картотеку
приятель-актер, и девушка меня ни разу не видела.
Через несколько месяцев звонок: мол, не
согласитесь ли вы...
Алсу, милая девушка из
Татарстана, в седьмой (то есть буквально в
седьмой) раз спускается по ступенькам с
верхотуры, на которой установлена елка, к Льву
Валерьянычу Лещенко. У них дуэт, Лещенко сидит
внизу, гладит бокал (интересно, у него тоже дюшес?)
и должен открывать рот позже.
— Снег кружится, летает,
летает...
Люди за столиками —
актеры массовой сцены, как уважительно называет
нас режиссер, — матерятся. Уже близко к
двенадцати, всем добираться домой, а они одну
песенку четвертый час пишут. Так хоть бы пели, а
то — фанера. Пригласили всех на два часа дня, а в
павильон запустили к восьми, и при этом никуда
отлучаться не разрешали.
Там, где мы ждали — в
огромном павильонище, — было жутко холодно.
Беспрерывно открывались-закрывались ворота,
въезжали грузовики, рабочие вносили куски
фанеры, швыряли их на пол, и пыль поднималась до
потолка. И хорошо, я в джинсах, а то тут одни
смокинги и вечерние платья.
А рабочим плевать, рабочие
не уважают массовку.
Было мне в ожидании скучно
и беспокойно, потому что я никого не знал, а они,
думаю, почти все модели и, видимо, работают в
одной конторе, и у них свои интересы.
Вот две девушки лапают
смазливого парня, а он проявляет твердость в
отпоре: «Ну не надо меня трогать, я с лаком»...
Оказывается, те, кого
посадят за самые-самые главные столики, уже
прошли отбор. А одна стареющая блондинка — явно
не шифер — возмущается: «А если нас не было на
кастинге, а мы годимся на первый план?! Надо
устроить просмотр».
Но просмотр никто
устраивать не собирается, собирают паспорта.
Главный по массовке, некий Сергей, который в
бабочке, кричит: «Вот талончики, в конце дня
подходите ко мне: талончик — деньги, талончик —
деньги!»
И потом, когда я буду
смотреть новогодний «Огонек», наверное, вспомню
эти красивые, улыбающиеся, благородные лица,
вспомню, как они в первом часу ночи колбасились в
очереди за деньгами...
У Сергея в бабочке
набралось сто паспортов, и вот эти девяносто
девять (один мальчик возрастом не вышел) сейчас
заняли столики, швыряют серпантин, по команде
зажигают огни, подпевают и улыбаются, улыбаются.
Вдруг покажут.
— А снег не знал и падал, а
снег не знал...
Моя соседка, красивая
женщина Лида, говорит, что ребенку на бенгальские
огоньки зарабатывает. Кокетничает, конечно.
Потусоваться пришла.
Лида — простая кассирша,
ее сюда сестра привела, сестра второй год на
«Огоньке».
Тут большей частью
снимаются неудавшиеся актеры, балерина есть, что
получила травму и годится только для экстерьера,
модели среднего пошиба...
Я много наслушался о бедах
актера массовой сцены, пока мы мерзли в
павильонище.
Они вспоминали, какой снег
был на «Огоньке» два года назад, и как сложно было
от него отмыться; чем кормили на съемках и кто не
поздоровался...
Собрались в кружок три
женщины и три мужика (у мужиков уже проплешины
пошли) и главное, так горячо спорят, так
возмущаются, так радуются, когда находят точки
соприкосновения по наболевшим вопросам, что
сразу становится понятно: съемки в массовках у
них в жизни играют главную роль.
Между прочим, Алсу с
Лещенкой даже не смотрели в нашу сторону, как
будто нас и нету. Ну, конечно... небось им не двести
рублей за съемку отвалят... На десятый раз они
сняли нормальный дубль (так сказал режиссер), и
тут я понял, что такое праздник.
Праздник — это когда тебе
разрешают прекратить изображать праздник...
Гляжу: все сорвались с
мест, кто-то пихает в карман ананас, другой три
пачки огоньков норовит в рукав затолкать. А я
встал и спокойно вышел.
У меня было преимущество
второго плана.
Блок серпантина я заранее
в носке схоронил.
Юрий САФРОНОВ
24.12.2001
|
