Александр
ТКАЧЕНКО
ИГРОЧИЛЫ
Риск футболиста очень высок.
Он постоянно находится в
зоне опасности — удается ли игра, удается ли
сезон, удастся ли жизнь. Собственно, все потом у
него строится по этому же принципу. И многие
трагические уходы с пьянством и подзаборным
концом — это все из серии игр, из серии куража, но
уже со знаком минус. «Да, все они живут, а я вот
буду спиваться, и пусть они меня жалеют, помня,
как я играл. Попью у них на глазах, пусть видят,
как я переживаю, как опускаюсь…» — с этого
начинается момент рисовки спивающегося
футболиста, но потом, когда он видит, что никому
это не нужно, он еще больше вживается в это
состояние. А далее уже ни ему до внешней среды, ни
внешней среде до него нет дела. И все. Только
сильные люди могут в конце концов выйти из этого
штопора.
Однако у многих
футболистов характер, воспитанный на поле, в
постоянной драчке, возне, с необходимостью
мгновенно разрешить ситуацию, принимать решения,
остается уже на всю жизнь. Знаю, что многие
известные игроки московского «Динамо» стали в
свое время высококлассными дипкурьерами — это
довольно ответственная и опасная работа. Но
большинство становятся тренерами, таким образом
до конца дней своих продолжая игру. И
действительно, то, что было сформировано
футболом, помогает в жизни. Причем это уже
происходит спонтанно, потому что ты по-иному не
можешь реагировать на удары и сюрпризы
действительности. Ага, тебя наказали, а ты ему в
оборотку, ага, он тебя обводит где-нибудь на
пятачке кабинетной работы, а ты думаешь: «Да
неужели я этого кабинетного червяка не обыграю
на его поле? Нет проблем».
Никогда не забуду, как ко мне, автору
уже двух книг и члену Союза писателей, пришли с
обыском местные гэбэшники. Они перед этим
перехватили меня в городе. Я шел по улице. Возле
гостиницы «Украина» ко мне подкатила черная
«Волга», и меня втолкнули на заднее сиденье как
раз между двух жлобов. «Александр Петрович, надо
проехать и поговорить…» Привезли меня за город в
райотдел милиции. Мне было отвратительно, и я не
чувствовал за собой никакой вины. В милиции
сидели какой-то хмырь невеселый и пара ментов в
форме. «Нам нужно взглянуть на вашу квартиру,
ходит слушок, что у вас там кое-что имеется…» У
меня не было тогда таких замашек, как, например,
потребовать ордер, а иначе, мол… Я четко знал,
что, если им надо посмотреть и в чем-то убедиться,
они это сделают даже ночью, когда ты будешь спать
и не заметишь этого. Знал, что у меня дома нет
ничего, кроме мелочей, ибо всегда понимал, чем
занимаюсь и что могут прийти. И вот тут, что
называется, я поймал кураж. Мне захотелось
поскорее раскрутить их, узнать, а что же они имеют
против меня. Надо было брать инициативу в свои
руки: взыграл футбольный азарт. Я сказал: мол,
о'кей, только прошу, поскольку у меня мать
старенькая, милиции быть не в форме, а то ей плохо
станет. Они тут же быстро переоделись, и два мента
с двумя гэбэшниками на двух машинах поехали ко
мне домой. Я сказал матери, что пришли приятели по
делу. Мать поставила на стол в моей комнате
бутылку сухого вина, я закрыл дверь, врубил
Челентано и лег на тахту. Мастерилы из «конторы»
начали свое дело. Они перевернули все книги и
рукописи. В итоге нашли сборник Марины Цветаевой
лондонского издания и две мои рукописи, еще не
изданные. То, что нужно было, они принесли с собой.
Этого я не ожидал и протокол об изъятии у меня
«Доктора Живаго» не стал подписывать. Вот здесь я
попросил показать ордер, они помахали перед
глазами какой-то бумажкой, собрали все в кучу,
сказали, что заставят меня подписать протокол в
другом месте, и ушли.
Меня обуревали ярость,
обида и возмущение. В секунду созрел план
действий. Контратака! Я увидел в окно, что они
пошли пешком, благо город маленький, унося папки
с моими рукописями в своих паскудных ручонках. Я
выскочил через второй выход во дворе и тут же
поймал машину. Пригнувшись, проехал мимо них,
шепнув шоферу: «Гони на Франко», — там находилось
управление КГБ. Через три минуты я стоял у
дежурного и просил, чтобы он срочно представил
писателя службисту, который отвечает за
идеологию. После коротких телефонных
консультаций меня провели в довольно просторный
кабинет. Там сидел человек (впрочем, не буду
описывать его, они довольно типичны), на которого
я обрушил поток возмущенных выкриков. Смысл был
один: только что у меня незаконно произведен
обыск, подброшен компромат, конфискованы мои
рукописи, и это дело рук представителей КГБ.
Человек встал из-за стола и принялся орать на
меня. Именно в этот момент в комнату вошли те
двое, которые в присутствии двух ментов
проводили обыск. Я сказал: «Ну вот и ребятки…»
Человек за столом посмотрел на них очень
нехорошо, и началась, как теперь говорят,
настоящая разборка. На истошном оре, на мате! Ну
не любят они «вонючих», и слава богу. Они любят
тихих и покладистых. В общем, закончилось это тем,
что я, тогда еще веривший, что обком может быть
справедливым, припугнул их, что в понедельник
буду там. Они усмехнулись моей наивности и
ответили, что побывают там в воскресенье.
История имела вполне
футбольное окончание. Секретарь обкома по
идеологии, страшный болельщик, когда узнал об
этом, то, как мне передали, позвонил в контору и
сказал им: «Когда играл, был человеком, а сейчас
поэт, ебть… Оставьте его в покое, что он там может
написать…» Временно меня отпустили и даже
вернули рукописи, кроме, конечно, подброшенной
книги Пастернака. Потом были, разумеется, еще
приколы, но это уже другие истории. Один из ментов
позднее встретил меня на футболе, подошел и
сказал: «Шурик, прости, приказали…» Я ему
ответил: «Да шел бы ты…» И он не обиделся.
Игры, в которые мы играли помимо
футбола, были, разумеется, и спортивные. Больше
всего футболисты любят играть в «дыр-дыр». Это
очень образное название игры в футбол на
ограниченной площадке с маленькими воротами.
Количество играющих может быть один на один, два
на два, и так далее. На баскетбольной площадке,
скажем, — четыре на четыре, на хоккейной — семь
на семь. Играли и на деньги. Клали, помню, по
трешке под штангу, и победившая команда забирала
деньги. Пропивать эти копеечки, однако, шли все
вместе.
Играли мы и на серии
пенальти. Договаривались с вратарем о ставках и
били по очереди. Одно время Валентин Бубукин
заразил нас и такой игрой. С линии штрафной,
поставив мяч, нужно было в пустые ворота попасть
десять раз, но так, чтобы мяч влетел в створ на
высоте. Если низом — уже проиграл. Надо сказать,
что мало кто умел это делать даже из классных
игроков. Казалось бы, пустые ворота, а вот…
Вероятно, все дело в психологии. Но любимой игрой
футболистов, не знаю, как сейчас, а в наши времена
был «квадрат». На углу поля между линией штрафной
и лицевой это происходило. Четыре игрока
становились по бокам и передвигались, а двое
отбирали мяч. Игра шла в два касания. «Квадрат»
мог продолжаться часами. Особенным классом
считалось «засунуть» мяч одному из бегающих и
нападавших между ног. Кстати, касание
отбиравшего означало, что он согласно очереди
покидает «квадрат» и становится на линию. А тот,
кто «сгорел», идет водить. Увлекались до
умопомрачения. Тренеры потом даже стали
запрещать такие тренировки, потому что игроки
теряли свежесть.
«Квадрат» так или иначе
входит в систему тренировки футболиста. Но
верхом мастерства, признанием исполнителя
«игрочилой» между «квадратчиками» являлось то,
что он мог и в игре в самой острой ситуации
«засунуть» мяч между ног противника. Механизм
тут простой. Если ты идешь с мячом на защитника и
замахиваешься, то он может инстинктивно поднять
ногу. В этот момент ты засовываешь мяч ему под
опорную, и он не успевает переступить с ноги на
ногу, как мяч оказывается у него за спиной.
Особенно здорово это получалось у Стрельца,
Метревели, Численко, Бышовца, Маркарова. В
основном у нападающих. Но если этим занимались
последние защитники или «хавы», то возникала,
конечно, опасность нешуточная, потому что за
ними, кроме вратаря, не оставалось никого…
Был такой игрок — Юра
Иванов, он играл за спартачей и «Локомотив».
Однажды в центре поля Юра в игре «засунул» дважды
подряд мяч между ног соперника и захотел
проделать этот трюк в третий раз. Мяч у него
отобрали и на быстрой контратаке забили гол.
После игры Иванова безжалостно отчислили из
команды. У Юры был перебор, как в «очко».
Сознание игрока формируется в
отрочестве. Между футбольными зарубами во дворе
мы играли во все денежные игры: в «об стенка», в
абдрашит. Может, кто помнит, как в южных городах
почти на каждом углу сидели на корточках парни и
молодые мужчины и бросали время от времени кости.
Это были в прямом смысле кости — из хвоста
барашка. Побеждал тот, у кого выпадала лучшая
комбинация. Мужик в полуприседе долго тряс
сведенными ладонями с костяшками внутри, затем
бросал их на землю. Компания приникала к ним и
считала. То была знаменитая в то время игра в
Крыму — абдрашит. Мы тоже играли в нее, хотя это
было забавой тогдашних «крутых». Мы же больше
играли в «расшибалочку» и в «об стенка». В первой
на кон клались мелкие деньги, и броском камня с
расстояния кон разбивался. Затем надо было
ударить камнем по монете — так, чтобы она
перевернулась на другую сторону, и монетка
становилась твоей. В «об стенка» нужно было
ударом монетки обо что угодно, хоть об дерево, как
можно ближе приблизиться к монетке соперника, а
потом большим и указательным пальцами натянуть
расстояние между ними. В случае удачи монетка
становилась твоей.
В таком вот игровом
пространстве — дворового футбола и игры в деньги
— проходило наше межурочное время. Мы и выросли
такими — хитрыми, осторожными, рисковыми,
смелыми, драчливыми, изворотливыми. И —
играющими. Поколение нынешних пятидесятилетних
«крутых» было сформировано послевоенными
дворами. Поэтому-то их и начали отстреливать
нынешние молодые «крутые»: ведь в поведении
матерых еще были элементы благородства,
своеобразной чести, желание решить проблемы
миром, развести. Но из наших дворов кто куда
уходил: одни — в большой футбол, другие — в
большую тюрьму, в армию. Все, однако, уносили в
себе этот сладкий порок — игру, каждый
превращался в так или иначе постоянно играющего
человека. Футбол же узаконивал твой статус
игрока надолго, почти пожизненно. И что бы ни
сделал потом, все вспоминали о тебе сразу: «А,
этот футболист, помню, как он не забил (или забил)
такой голешник!».
Однажды мы сидели часа за два до
начала игры на трибуне минского «Динамо» с
Валерой Головкиным и наблюдали, как тренируются
две легкоатлетки. Они отрабатывали шестьдесят
метров со старта. Мы смотрели, помалкивали, и
вдруг Валера сказал: «Ну что, Шурец, поставим по
пятерочке? Ты на какую?» — «Я на красную маечку».
— «Ну а мне другая…» Совсем недавно мы
встретились с другим моим бывшим футбольным
дружком. Стояли в подъезде и толковали уже не
помню о чем, и вот он говорит: «Смотри, по стеклу
ползут вниз две капли…» Мы рассмеялись, ударили
по рукам и разошлись в разные стороны.
 ОБ
АВТОРЕ
Александр ТКАЧЕНКО —
президент российского ПЕН-центра, писатель и
поэт. Это — сегодня. А прежде, в шестидесятые и
семидесятые годы, — футболист, игравший за
«Таврию», «Локомотив», «Зенит».
В своей новой книге
«Футболь» Александр Ткаченко рассказывает о том,
чем был футбол для него и для людей его поколения.
Это была, конечно, больше чем игра — форма бытия,
наполненная самыми яркими чувствами и самыми
отчаянными страстями.
15.11.2001
|
