ДИРЕКТОР
«ЗОЛОТОЙ МАСКИ»:
Я ПРОТЕСТИРОВАЛ СЕБЯ АЛЬЦЕСТОМ
Формула фортуны Эдуарда
БОЯКОВА
Месяц назад Эдуард Бояков
обещал мне, вернее, «Новой газете» в моем
удивленном лице, эксклюзивно исповедаться: как
он, профессиональный продюсер, и не простой, а
известный всей театральной России директор
национального фестиваля «Золотая маска» рискнул
согласиться при нулевом актерском опыте на
главную роль в новой постановке Клима «Альцест»
по мотивам мольеровской пьесы «Мизантроп».
Накануне премьеры мы встретились. Я знала –
разговор предстоит не из легких. У Боякова есть
одно коварное свойство – он никогда не говорит о
себе, даже отвечая на вопросы самого интимного
характера. На этот раз я надеялась, что четкий
предмет разговора (Эдуард-Альцест) не позволит
перевести стрелки...
— Клим – чудовище и гений,
с которым я очень долго мечтал работать, — начал
Бояков. – Нет, «с которым» неверное определение.
«С которым» предполагает партнерство. Здесь
уместнее слово «ради». Потому что он абсолютно
уникален…
И полилась вдохновенная
сага о Климе, «эзотерическом затворнике,
ренессансном персонаже, поэте мусора,
междометий, банальностей и рефренов».
Безвольном, как вода, и своенравном, как течение.
Остановить Эдуарда, когда он славит своих
товарищей и кумиров (обычно это одно и то же) не
стоит и пытаться. Сделает вежливую паузу в глоток
зеленого чая и продолжит, откуда прервали. Где-то
между новаторскими методами Клима-режиссера,
связью с упанишидами Клима-философа и осмотром
развешанной по стенам кабинета графики
Клима-художника я наконец услышала:
— В пьесе Клима поэту
предлагают кресло министра культуры. Мы сразу
решили, что Альцеста будем искать не в актерской
среде. Клим сунул мне листочки с финальным
диалогом – ну-ка, прочти! И все: «участь моя
решена: я женюсь». А почему нет? Я влюблен в
климовский текст, он роскошный, его трудно
испортить даже плохой игрой. Это литература
высочайшего класса …
В активном словаре
Боякова всегда царила превосходная степень.
…1985 год. Общага
воронежского филфака, пропитанная запахом
жареной картошки и мыльного пара душевых. По
коридору в пограничном режиме курсируют
комсомольские рейды за дисциплину и трезвость.
Первокурсники конспектируют тезисы об усилении
идеологической борьбы и пропаганды. А студент
Бояков в рубашке словно из итальянской прачечной
двадцать лет спустя на раздолбанном инвентарном
стуле поет о своих друзьях — «потрясающих
музыкантах» из подвального Питера и «обалденных
интеллектуалах» из патрицианской Москвы. Ладно,
столицы есть столицы. Но и маленький районный
центр Дагестана Кызылюрт, откуда он родом, в его
исполнении превращается в какой-то побратим
Чегема. «Уникальный, энергетический,
мистический, культурный узел». Где черешня
размером со сливу, а виноград похож на черешню.
Где девочки-невесты, почти лермонтовские Бэлы,
завертываются вместо свадебного платья в
настоящий американский флаг. Где взад-вперед
бродят светлоглазые гуру, что причастят к Pink Floyd и
снабдят перспективного юношу адресами, по
которым он повсюду найдет голоса, совсем не
похожие на те, что гремят из динамиков
первомайских демонстраций.
В общем, Кампанелла,
«Город солнца». Но, как оказалось, фэнтези Э.
Боякова звучали убедительнее, чем у
социалиста-утописта. Во всяком случае, для
судьбы. Не по щучьему велению, не за одну ночь, но
все немыслимые превосходные степени Эдуарда
Боякова в конце концов были приведены в полное
соответствие с действительностью: сегодня в
бесспорном наличии соратники-товарищи, чьи имена
знают наборщики газет, чиновники Министерства
культуры, продвинутая богема, партерный бомонд и
проекты национального масштаба и значимости, и
офис на престижном Страстном. Вот это личный
пиар!
Человек с такой жизненной
стратегией и мольеровский персонаж не могли
разминуться. Закон о противоположных зарядах.
— Не страшно? Вдруг
провал, свист, помидоры? Не боишься
скомпрометировать директора «Золотой маски»?
— А ее бы не существовало,
если бы я заботился о своем авторитете. Да, я
директор фестиваля. Ну и? Мне тридцать семь лет, и
что — теперь еще четверть века или сколько там,
строить свои поступки, исходя из этого факта? Я не
заложник собственной репутации. Получится – это
будет мой взнос в биографию «Маски», не получится
– то же самое. Я уверен, что и моя команда не
отличит пораженья от победы. Она очень хорошо
знает: за спиной удачи всегда прячется провал. И
наоборот. Первая «Золотая маска» имела
феерический успех. На банкете после церемонии ко
мне подошел Швыдкой, тогда замминистра культуры,
и это был единственный случай в моей
продюсерской практике, когда чиновник сам
предложил помощь. Казалось, теперь фестиваль со
всех сторон защищен и неуязвим. Через год на
второй церемонии зрители улюлюкали и визжали!
Суперпровал! Но именно из него возникла самая
престижная театральная премия страны. Работа над
«Альцестом» создала для меня некий мир. Он
существует помимо зрителей. Их оценка внутри
него ничего не решает. Я уже получил в процессе
сотворения этого мира все, что хотел.
— А что хотел?
— Так… кое с чем в себе
разобраться. Это же уникальный шанс, которым грех
не воспользоваться. Жизнь никому, кроме лицедеев,
не позволяет сначала примерить несколько разных
моделей, а потом решать: «нет, эта не годится,
заверните, будьте любезны, вон ту, без
перламутровых пуговиц, но с крыльями». Например?
Я часто лгал. Особенно в бизнесе. Там постоянно
совершаешь поступки, мягко говоря, сомнительные
с точки зрения бытовой этики. Но каждый раз
оправдываешься, что делаешь это не ради своей
шкуры и комфорта, а во имя творчества, каких-то
гуманных или гуманитарных целей, чуть ли не
человечества. И очень трудно затормозить,
поймать момент (а он обязательно наступает),
когда настолько убедил себя в благости
собственной лжи, что душа – пшик! – и
скукоживается. Или гордыня. Я часто наблюдаю со
стороны, как люди, добившись грандиозных успехов,
постов, денег, делают вид, что для них это ужасное
бремя, что хоть сейчас готовы от него избавиться,
и вообще не за то боролись. В среде творческой
элиты, которая и есть основная среда моего
обитания, это профессиональная болезнь. Стоит
такой маэстро передо мной, внешне ну абсолютно
равнодушный к своей славе. А я вижу: на самом деле,
его, беднягу, колотит на предмет того, что он
хочет первым встать в очередь к Богу, и он верит,
что своей непримиримостью вымаливает, столбит
это самое место. Как вести себя с ним? Как
различить микроб в собственной крови? Я
протестировал себя Альцестом…
Вот здесь, должна
заметить, я не разделяю тревоги Эдуарда Боякова,
который если и заражен вирусом гордыни, то очень
особым и редким. Он обожает дразнить удачу. Не по
мелочи, а по-крупному, ва-банк, на всю сумму
имеющейся в распоряжении наличности. Собственно,
это и есть его главный жизнеобразующий принцип.
Так, в шестнадцать лет, получив аттестат с
отличием, Эдурд сообщил родителям: «Поступать
никуда не буду. Хочу быть хиппи». И был. Правда, не
ортодоксальным – с гитарой в позе лотос спиною к
постаменту, а совмещающим «Сайгон» с Мариинкой.
Так, в двадцать пять, блестяще окончив журфак и
аспирантуру, променял академическую карьеру на
бесперспективную ставку завлита Театра юного
зрителя. Не успели родные и близкие свыкнуться с
этим амплуа, неугомонный Бояков – нате вам! – уже
по-свойски тусовался среди нефтяных магнатов и
ставил подписи под контрактами с караванной
вереницей нулей. Сто из ста, водрузив на такой
вершине свой флаг, замерли б, окуклились. Бояков
же покинул олимпийский бизнес с той же легкостью,
что и дермантиновое кресло провинциального
завлита, ради зародыша «Золотой маски».
В таком высоковольтном
ряду нынешний актерский дебют перестает
восприниматься как событие из ряда вон. Кстати, и
этот период, похоже, будет недолгим. По последним
сведениям, Эдуард увлекся древними африканскими
ритуалами и уже успел пару раз смотаться в
Танзанию.
Лилия ГУЩИНА
12.11.2001
|
