НА
УРОКАХ ДОСТОЕВСКОГО МЫ ВСЕ ДВОЕЧНИКИ
Когда Раскольниковы
объединяются, это уже «Бесы»
11 ноября исполнилось 180
лет со дня рождения писателя.
О «Достоевском ХХI века»
говорит Людмила САРАСКИНА, известный историк
литературы и публицист, автор монографий
«Возлюбленная Достоевского», «Федор
Достоевский. Одоление демонов», «Николай
Спешнев. Несбывшаяся судьба»
— Людмила Ивановна,
останется ли Достоевский «настольным чтением» в
России XXI века? Не он ли когда-то вывел из бездны
мятежное племя своих героев — от
«антиглобалиста» Раскольникова до «политолога»
И. Ф. Карамазова? Не по его ли лекалам «строили
жизнь» многие русские читатели 1900—1910-х, что и
кончилось в 1917 г. весьма печально? В итоге мы
стали намного жестче и прагматичней. Требование
«умеренности и аккуратности» — теперь почти
нравственное требование. Здравый смысл и
буржуазность стали формой смирения. Так сохраним
ли мы прежнее отношение к «Бедным людям»,
«Идиоту», «Бесам»?
— Что касается 1917
года, по-моему, тут обратная связь. Не мятежный
дух Достоевского породил революцию, а
пророческий дух Достоевского эту революцию
увидел в зародышах. И увидел, во что это может
вылиться.
Когда вышел роман «Бесы»
(в 1872 году в журнале, а в 1873-м — отдельным
изданием), современники автора (даже самые умные,
самые просвещенные) считали, что это роман о
монстрах, роман о каких-то фантастических
негодяях, которым нет места в русской жизни и
никогда не будет. В 1870 годах точность диагноза не
была очевидна.
Самое главное о романе
«Бесы» было сказано в 1906 году.
Мережковский все понял
про этот роман первый — понял, потому что пережил
1905 год. А в 1922 году, когда большевики праздновали
пятилетие Октябрьской революции, замечательный
литературовед Валериан Переверзев написал
работу «Достоевский и революция». И резюмировал
— все сбылось по Достоевскому: «Он знал о
революции больше, чем радикальнейшие из
радикалов, и то, что он знал о ней, было мучительно
и жутко...»
Достоевский думал о
революционных бесах, о будущем России, условно
говоря, не как конструктор нового механизма
переделки мира, а как естествоиспытатель,
который наблюдает жизнь и открывает законы
природы.
Чего хотел Господь Бог,
создавая Россию? Какие пути Он ей предназначал?
Поскольку этот промысел уже на каких-то небесных
скрижалях записан, Достоевский его открывал... Но
все предупреждения, которые Достоевский пытался
преподать, Россия не восприняла. Она и до сих пор
уроков Достоевского не воспринимает по глухоте и
беспечности своей.
Вся его зрелая проза
создана в эпоху пореформенного смятения умов.
Воздух «Преступления и наказания», «Бесов»,
«Идиота», «Подростка» — воздух пореформенной
России, ведомой Александром II Освободителем, где
меняется почти все и почти все прежнее
подвергается сомнению.
О «новом прагматизме», о
«новой буржуазности», о новых богатых, о мире
грязных денег и черного капитала, о биржевых
аферах и фальшивых акциях, о безродных мальчиках,
которые являются в столицу с мечтой стать
«богаче Ротшильда» и тем отмстить всему миру,
Достоевский писал еще в 1860 —1870-х годах. Сегодня
вздрагиваешь от точности его наблюдений...
Господин Лужин, например,
— потрясающий образец представителя нового
русского капитала. Он очень прагматичен... И в
самодовольстве своего прагматизма абсолютно
слеп. Ведь когда существует мир грязных денег,
мир «скоробогачей», всегда существует рядом мир
темных углов и Раскольникова. Эти два мира
железно связаны между собой!
— То есть смятение
Раскольникова, его «право имею» — еще и смятение
человека эпохи реформ, когда старая иерархия
мира рухнула, новой еще нет, а примеров
вседозволенности слишком много, чтоб устоять
перед соблазном?
— Совершенно верно.
Открытие Достоевского в этом и заключается. Но у
нас, увы, изменилось даже «процентное
соотношение» Раскольниковых и Лужиных. Я недавно
слышала блестящий доклад социолога Римашевской
в Институте философии РАН. Она говорила о
сегодняшнем соотношении бедных и богатых. Мы в
чудовищном положении... Прагматичность и
буржуазность, скажем так, доступна 5% населения. А
остальные 95%... У нас тридцатикратный,
сорокакратный разрыв в зарплатах! По объективным
социологическим показателям мы в сопоставлении
с миром Достоевского скатились в глубокую
пропасть...
Наверное, было бы даже и
приятно считать, что мы стали спокойнее,
счастливее, благополучнее, уравновешеннее. Но
ведь политики, политологи, социологи говорят, что
у нас произошла поляризация общества, какой не
было лет пятьдесят... И эта поляризация никогда не
доводит до добра! Потому что когда на одном
полюсе находится Лужин, на другом — всегда
Раскольников.
И пока Раскольников занят
только собой и один идет на дело, — это
«Преступление и наказание». А когда пять
Раскольниковых объединяются в группу и решают,
что процентщицу можно убить во благо угнетенного
народа, — это уже «Бесы».
А потом мир грязных денег
и мерзких обстоятельств губит всякого чистого
человека, в него попадающего, — и это уже «Идиот».
И вот мы по-прежнему живем
в атмосфере Достоевского.
Я не вижу, чтобы шло
какое-то социально-психологическое
выравнивание. К сожалению. Мне, наверное,
хотелось бы, чтоб Достоевский с этой точки зрения
оказался писателем, принадлежащим уже к истории
литературы. Я была бы счастлива... Это значило бы,
что Россия выздоровела. Что Россия усвоила уроки
Достоевского. А она их не усваивает.
И продолжает жить в режиме
самопознания как эксперимента на себе.
...Ну а кроме того, в
светлом будущем, когда мы наконец-то перерастем
социальную проблематику Достоевского, останется
его опыт познания человека. То, чем Достоевский
близок всему миру, то, что у него находят писатели
ХХ века — и латиноамериканский прозаик Октавио
Пас, и японец Юкио Мисима (ведь его «Золотой храм»
— фуга на темы «Преступления и наказания», о чем
и в тексте прямо сказано).
И сотни других...
— Какие новые работы
о Достоевском вы считаете важнейшими?
— Я чем дальше, тем
больше ценю в работах о Достоевском новодобытые
факты. Обстоятельства. Имена. Судьбы реальных
прототипов. Забытые тексты. Неразобранные
архивы.
Что же касается версий...
Всегда считали, что князь Мышкин — светлый герой.
Сейчас пошла мода считать его мрачной неудачей
автора, почти Антихристом. Так же смело трактуют
и образ Алеши Карамазова. Появилась тенденция,
например, причислять Смердякова к
интеллектуалам Достоевского. Мне это
неинтересно, честно говоря. Это такая новая форма
старинной русской игры в самозванство.
Я, напротив, очень ценю
работу исследователей (и российских, и
зарубежных), которые занимаются поиском рукописи
романа «Братья Карамазовы», утерянной еще в 1918
году. Это целая история. Настоящий детектив.
Что касается моих
последних работ — они были связаны с
Н. А. Спешневым, «демоном»
юности Достоевского и реальным прототипом
Ставрогина. Оказалось, что не только сам Спешнев,
но и его отец, Александр Николаевич Спешнев,
блестящий кавалергард, «отдал» какие-то свои
черты, какие-то обстоятельства своей военной
биографии герою «Бесов».
Точно так же я ищу другие
реальные прототипы. Например, одним из
прототипов Варвары Петровны Ставрогиной могла
быть замечательная писательница Елизавета
Васильевна Салиас де Турнемир с ее литературным
салоном. Такие реалии мне интересны.
— Четверть века назад
30-томное Полное собрание сочинений Достоевского
казалось эталонным. Сегодня читателя огорчает
комментарий. В нем слабо проявлен
социально-исторический контекст романов (тот
самый мглистый воздух эпохи реформ Александра II).
Почти отсутствуют «евангельский пласт» и
аллюзии на жития святых, на церковную
словесность. Речи нет (что понятно) о рецепции
Достоевского в Серебряном веке — от
Мережковского до Бердяева... Как быть?
— Сейчас
несправедливо было бы упрекать исследователей,
которые в условиях очень тяжелых вообще издавали
этот труд! Я дружила с покойным Георгием
Михайловичем Фридлендером, редактором ПСС. И
знаю историю издания.
...И как надо было ходить к
Суслову из-за каждого тома. И выбивать! И как на
два, на три года приостанавливали издание. И как
инициировали письма, где было сказано, что
советскому человеку не нужны черновики
Достоевского.
В этих условиях, конечно
же, многие комментаторы не могли заниматься ни
православным, ни историческим контекстом. Не
могли дать настоящую оценку «революционаризму»
«Бесов».
Комментарий нуждается в
дополнении. Это должно быть сделано, но это и
делается. Тот же Георгий Михайлович Фридлендер,
недавно ушедший, продолжал работать. Действует
группа Достоевского в Пушкинском Доме. Выходят
«Материалы и исследования». Исследователи знают,
что объявлен клич: комментарий надо дополнить.
Несите, что у кого есть...
Но мы не хотим поступать
как революционеры и сбрасывать то замечательное
собрание сочинений с корабля современности!
И вдумайтесь, цензором
издания, почти через сто лет после смерти автора,
был сам Суслов!
— ...Надо надеяться, он
был последним цензором Достоевского.
ОТ РЕДАКЦИИ: XXVI
Международные Достоевские чтения идут в
Санкт-Петербурге в эти дни. В Москве 17—20 декабря
пройдет симпозиум «Достоевский в современном
мире».
Беседовала Елена
ДЬЯКОВА
12.11.2001
|
