ГРИШКОВЕЦ, ИЛИ БОРМОТАНИЕ НЕЖНОЙ ДУШИ
Нас четверо стояло около лифта —
дожидались, когда придет. А он все не шел. То на
четвертом этаже стоит, не двигается, то проскочит
мимо нас, в подвал, и опять застрянет. Жуткое дело.
А мне на восьмой этаж — пешком-то не очень тянет
топать. Значит, стоим. Первым — мужчина размером
со шкаф, вторая — женщина с насморком, все время
чихала и говорила: «Да что это, прямо не знаю!
Прохватило меня, что ли?» Третьим — я, а за мной
такая седая старуха с палкой и с низко опущенной
головой. Да, забыл сказать, дело было в одном
крупном медицинском учреждении. Стоим, значит.
От скуки читаем разные
объявления. В частности, висит бумажка, и на ней
от руки написано: «Больше 4-х человек в лифт не
входить!!! Он сразу сломается!» А нас как раз
четверо. Стало быть, нормально. Только лифта нет.
И вот, наконец, подходит.
Двери раздвинулись. Внутри пусто. И значит, сразу
шкаф туда определился, полкабины занял, за ним
женщина, громко чихнув и прокричав: «Да что же
это?!» А я, видя, что старуха с палкой двинулась,
еле передвигая ноги, на исключительно малой
скорости, я, стало быть, не стал входить, а
придержал двери, пока войдет старуха, чтобы ее не
зашибло створками. И вот старуха по миллиметру
семенит в кабину, а я держу пока двери. И после нее
собираюсь войти сам. Но тут по вестибюлю быстрой
веселой походкой приближается белобрысый
человек. Он смелой рукой слегка подталкивает
старуху в спину, уминая ее во внутрь,
втискивается вслед за ней, и двери закрываются.
Я не успел даже ничего
подумать, только крякнул. А двери снова открылись
— оказывается, белобрысому защемило пиджак, и
умный лифт не потерпел такой неаккуратности.
Белобрысый косит на меня глазом и, видать,
замечает что-то особенное в моем взгляде. И
наверное, для того, чтобы меня утешить, говорит:
«Вот так, папаша. Кто смел, тот и съел!» После чего
лифт окончательно уезжает.
Случай, прямо скажем,
пустяковый. Но в нем, если вдуматься, как в капле
воды, отражается общая психологическая ситуация
нашей жизни. Ведь кругом только и слышишь:
«Хочешь жить — умей вертеться», «А чего делать —
кушать хочется!», «Все брали, так и я тоже не
пальцем деланный!» Жизнь как-то повсеместно
обнажила свои неприглядные корни. А о том, что
нежная листва тоже часть дерева, стало даже
неловко говорить. Как сказал Остап Бендер
жадному миллионеру Корейко: «Считайте серенаду
законченной. Утихли балалайки, гусли и
позолоченные арфы. Я пришел к вам как юридическое
лицо к юридическому лицу».
Но не для вздохов и жалоб
взялся я за перо! Напротив!
Хотите верьте, хотите нет,
а в моем пессимизме мелькнула светлая точка.
Место, где она мелькнула, — Театр, имя ей —
Гришковец.
Я сперва пьесу прочел
этого неведомого тогда Евгения Гришковца из
города Калининграда. Пьеса называлась хорошо и
странно — «Записки русского путешественника».
Но не было в ней никаких записок, были разговоры
двух людей. Одного обокрали мошенники в
аэропорту, и вот он все рассказывает и
рассказывает, как это было. И понравилась мне
пьеса, хотя это вроде бы даже и не пьеса. А вот
люди эти разговаривающие понравились. Потому,
наверное, что они ну вот никак и ни в каких
обстоятельствах НЕ МОГЛИ БЫ СКАЗАТЬ: «Вот так,
папаша. Кто смел, тот и съел!» Они скорее жертвы,
чем эти, которые «хочешь жить — умей вертеться».
Они не вертятся, они думают, переживают,
разговаривают. И через них мне и автор понравился
— этот неведомый Женя Гришковец. Только я
пожалел его. Думаю, как он будет среди сплошных
юридических лиц нашего времени?
А вот жалость-то моя
оказалась ни к чему. Пьесу поставили в театре, и
сыграли ее хорошие актеры. И начался не просто
успех, а даже, как говорится, бум. А Евгений и сам
на сцене выступил с другой пьесой на одного
человека — «Как я съел собаку».
И пошло — и статьи, и
премии. И вот смотрю я эту «Собаку» в большом
театральном зале в Петербурге. И вижу — хороший
актер. Ну я и других хороших актеров видел. Зал
битком набит публикой. Ну видал я набитые залы.
Текст... ну, даже и непохоже, что это написанный
текст... это... так... бормотание, подыскивание слов,
чтобы рассказать о своих раздумьях и
неприятностях. Декораций нет, музыка не играет,
телодвижения у артиста умеренные... а публика и
хохочет, и замирает, и хлопает. И я вместе со
всеми. И сам удивляюсь — почему?
Гляжу я на зрителей —
молодые. И вижу — им нравится, потому что это про
него. НЕ ПРО НИХ, а ПРО НЕГО — про каждого. «Про
них» много пишут и играют — это и есть «хочешь
жить — умей вертеться». А внутри, «про себя»,
каждый, оказывается, жертва. И вот они
откликаются на этот тихий разговор, и им
нравится, что у них внутри нашлось что-то нежное.
Это, как моллюск: сверху твердая раковина, не
подступись, а внутри-то — совсем нежное.
Театр это, конечно, не
жизнь. И ходят в театр не все, а некоторые. Но все
же — и в театре ведь со всеми нынешними эффектами
так загрубел зритель, ничем его не проймешь. А тут
невнятным бормотанием нежности зацепил и повел
за собой. Стало быть, есть! Есть это в людях! Живо!
И в молодых есть, только спряталось.
Мне Женя Гришковец не
друг, я с ним и не знаком почти. Так что это не
реклама и даже не рецензия. Это радость, что он
появился. Я теперь совсем новую его пьесу прочел
— «Город». Это на пять человек. Но центральный
герой — опять бормочущий искатель собственной
души. И опять он удивил меня и понравился.
Боюсь преувеличений, но,
мне кажется, Женя Гришковец сродни явлению
Сэлинджера с его странными героями, покорившими
целое поколение и американцев, и русских.
Ни слова больше! Не о
театре речь. О людях, которые покрылись панцирями
и укрепляют свои панцири, чтобы никто не достал
до нутра, чтобы спрятать его. А оказывается,
там-то внутри... все-таки...
Счастливый тебе путь, Женя
Гришковец! Держись!
Сергей ЮРСКИЙ
28.05.2001
|
