НА КЛАДБИЩЕ ВСТРЕЧАЮТСЯ ДВА МИРА. ЭТОТ И ТОТ
Храните своих мертвых. А
не хороните
Кто же из древних сказал, что народ
познается по кладбищам? Кто из наших
современников первым буквально истолковал
библейское «пусть мертвые хоронят своих
мертвецов»?
Я иду к своим мертвым
Здесь. Я так не хочу идти. Накануне я уговариваю
себя, говорю себе, что надо, что подло, что память,
— чего только я не говорю себе накануне. Утром я
всячески оттягиваю время, в глубине себя мечтая,
чтобы что-нибудь помешало мне пойти на кладбище.
Но вот и час дня, дольше тянуть нельзя. И я беру
тот рюкзак, в котором — бидон для воды, старый
веник, саперная лопатка, жесткие тряпки.
Я натягиваю старые джинсы
и куртку, взваливаю рюкзак на плечо и бреду на
рыночную площадь, с которой ходят автобусы.
Раннее весеннее солнце уже жарит через стекло,
двадцать минут, сорок минут, остановка «Фабрика»,
я приехала, и теперь мне придется идти еще
полчаса, потому что возле кладбища автобусы
давно не останавливаются.
Словно и не весна, словно и
не было еще солнца, которое в городе уже сушит
асфальт добела. Здесь — лужи, грязь и старые
снежные сугробы, покрытые коричневой коркой (я
еще не знаю, как буду благодарить эти сугробы
через час). Мне нужно набрать воды, я иду к ржавой
колонке... но колонки нет. Оказывается, месяц
назад где-то там прорвало трубы и воды здесь
больше не будет никогда. На Пасху, правда, обещают
привезти машину с водой, но мне от этого не легче.
Я вообще ненавижу
кладбищенскую Пасху. Дети прыгают через могилы,
наступают на свежую землю, обрывают бумажные
цветы с венков, поют, прячутся за памятниками и
громко читают все эти мучительные «дорогому
Алешеньке от мамы и папы», «милая мамочка,
скорбим, помним, любим». Взрослые занимаются
«уборкой территории»: сбрасывают мусор на другие
могилы, красят решетки серебрянкой и — готовят
стол, ради чего, собственно, и приехали (по-моему,
любое перемещение в пространстве наш человек
способен совершить, только предчувствуя скорую
жрачку: в поезде первым делом — глодать «куру» и
лупить яйца, на кладбище — давиться картошкой.
«Где стол был яств — там гроб стоит», только
наоборот.
Набегавшиеся дети
набивают рты, взрослые хряпают водочки типа за
«упокой», солидно перекуривают, после чего
снимаются с места, осыпая окрестные могилы
яичной скорлупой и окурками, и с чувством
выполненного долга отбывают в обратный путь,
рассуждая, что «Маринке пора куртку покупать»,
«надо на рынок заехать, борщ сварю», «хороший
человек была бабка Анисья»...
И вот я петляю между
железных оград по тропкам, которые приведут меня
на кладбищенскую опушку, где стынут в мерзлой
земле мои мертвые. Интересно, почему нельзя
выстелить плитками эти дорожки, хотя бы впечатав
их прямо в жидкую грязь?.. Мои ботинки и джинсы
проваливаются в отвратительное жирное месиво,
глину, землю, я по щиколотку облеплена старыми
листьями и хвоей, пробираться между могил все
труднее, без всякого плана их ставят буквально
друг на друга, я изгибаюсь, скольжу, спотыкаюсь,
рву рукав куртки о ржавую ограду...
В моей душе нет
умиротворения и уважения, в моей душе только гнев
и брезгливость. По пути я читаю надписи, отмечаю
оскверненные могилы, облезлые звездочки и
кресты...
Цыганские могилы. «Ваня»,
«Николай», «Рада», «Наталья». Золоченые бюсты,
мрамор, гранит. Беседки, увитые плющом и
виноградом. И... огромный замок на дверке, ведущей
в эту кладбищенскую усадьбу, иначе бомжи обживут
ее, сделают домом. В праздники цыгане приезжают
на «Мерседесах» и проводят здесь целый день.
Этакий дачный пикник, музыка, запах шашлыков
плывет над могилами, протяжные голоса отдаются
эхом: «Ма-а-а-аша, Ми-и-и-иша, кому сказала,
сюда!!!»...
Не цыганские могилы.
Вырванные с мясом таблички, сбитые барельефы,
сколотые буквы... Камни просыпались на поддельную
гранитную облицовку. Кто ты, седой человек с
веселыми глазами, немного похожий на Эйнштейна,
но отныне — безымянный?.. Какой ты была,
двухлетняя Катюша? Твоего портрета нет больше...
Какие слова оставили близкие чете — ровеснице
века, очертания сорванных букв смылись,
смазались дождем и снегом?.. Кто же это орудовал
здесь молотком и долотом да еще и пыхтел, поди,
себе под нос: «Эк, б...дь, крепко прикрутили»? Кто в
«пунктах приема» брал в руки таблички, осколки
портретов и буквы, вертел, взвешивал и отмеривал
деньги за последний след людей, которых больше
нет и никогда не будет?
Я сейчас хочу, чтобы их не
было, чтобы им отрубали руки, чтобы их казнили
прилюдно. Тех, кто сорвал барельеф с могилы моего
отца, а ведь то был памятник сразу двум людям —
отцу и его другу-скульптору, которого тоже уже
нет...
Я несу сегодня цветы,
мимозу, и сейчас мне придется ее испортить,
унизить. Впервые я столкнулась с этим на
похоронах: хотела положить цветы на могилу, но
тетя остановила меня. «Подожди, поломать надо, ну
вот так»,— ее руки быстро и мелко, как вермишель,
изломали стебли гвоздик до самых лепестков.
Головки цветов усыпали могилу, а я устыдилась,
что не знаю обычая. Меж тем суть «обычая»
буднично объясняется: чтобы спорые
кладбищенские бабки и дедки не утащили цветы с
могилы и не продали тут же, у входа, или на
цветочном базаре в городе.
Почему на них не действуют
наши приметы и поверья? Почему они не боятся?
Почему им не страшно жить?..
В Польше я чуть не купила
чудесные свечи. Тисненые стеклянные вазочки с
блестящими крышками и подвесными кольцами,
доверху наполненные ярким цветным воском. Но
продавец объяснил, что это — кладбищенские
свечи. Потом, попав на польское кладбище, я и
вправду увидела эти разноцветные бочоночки на
мраморных плитах или покачивающимися на
склоненных над могилами ветках рябины. А в
воздухе плыл нежный, странный, одновременно
пугающий и умиротворяющий перезвон серебряных
колокольчиков, которые тоже есть почти на каждой
могиле, и утренний туман стелился низко над
землей... А потом я вернулась домой. И увидела
польские свечи в универмаге, в отделе всяческих
интерьерных причиндалов. В скольких же
счастливых и вполне ЖИВЫХ домах излучают
погребальный свет кладбищенские свечи!..
Но моя боль — впереди. Я не
могу найти своих мертвых! Я правильно пришла,
нигде не сбилась, сделала нужное число поворотов,
я узнаю окрестности, я встречаюсь глазами с
портретами соседей моих мертвых, но где же «наша»
могила?! Огромная свалка, сухие ветки, остатки
венков, куча выше меня...
И тут я понимаю, что
половина свалки — на месте нашей могилы. Потому
что когда-то мы отказались от традиционной
решетки, оградив каменную площадку лишь
невысоким бортиком. Я безуспешно бьюсь со
свалкой, саперная лопатка скользит по грязным
плиткам, веник цепляется за длинные побеги
сорняков, которые с такой страшной скоростью
растут в этой земле.
Сухая тряпка касается лиц
моих мертвых, но только размазывает по ним муть
старых дождевых потеков. Простите меня, простите
меня...
Здесь нет скамейки, и я
присаживаюсь курить на пыльную лавку соседней
могилы. Я слушаю гудки поездов, вдыхаю запах
горящего мусора и смотрю в глаза неслышно
подбежавшей кладбищенской собаке. «Ну что?» —
спрашиваю я ее и содрогаюсь от неестественности
звука собственного голоса. Нет. Я не могу здесь
думать, не могу вспоминать, я ухожу, не
оглядываясь, с постыдным чувством облегчения.
На центральной аллее я мою
в луже обувь и пытаюсь оттереть джинсы, но только
размазываю грязь. Громко ругаясь, с ощущением
«трын-трава», я по колено влезаю в ближайший
застывший сугроб, надеясь — не прах отряхнуть, но
хотя бы грязь.
Смеркается, полчаса — к
автобусу, от фабричного магазина пахнет хлебом,
от заправки — бензином, рюкзак трет плечо,
струйка пота по позвоночнику, простите меня, мои
мертвые.
Леся ОРЛОВА
12.04.2001
|
