СВОБОДА СЛОВА В РУБЛЕВОЙ ЗОНЕ
Раньше при грызне
олигархов журналисты меж собой не цапались, ныне
— все по-другому
 Слава богу,
Горбачев со Шредером, кажется, уломали
президента решить дело через Верховный суд.
Ситуация на НТВ если и не разрешилась, то хотя бы
отложилась на некоторое время.
Третьего дня на эту тему
можно было написать только «Руки прочь!» (красным
фломастером на чистом листке) и пойти на митинг.
Сегодня, когда напряжение чуть спало, есть повод
вдуматься в содержание лозунгов. Их
квинтэссенция — «Защищая НТВ, защитим свободу
слова!»
Неужели?!
Утверждать такое можно
только в запальчивости, ради митингового пафоса.
По зрелом размышлении очевидна натяжка: как
защищать то, чего давно нет? Хоть теперь-то всем
ясно, что у нас осталась только свобода
Последнего слова. Свобода слова «караул!». Ни на
какое другое НИКТО больше не реагирует.
Теоретически в
существовании свободы слова могут быть
заинтересованы три стороны: гражданское
Общество, просвещенная Власть и
профессиональный журналистский Цех. Рассмотрим
их позиции в этой последовательности.
Нам слишком часто говорили, что
свобода печати — главное и бесспорное
достижение демократии. Пожалуй, это единственный
тезис, который Борис Николаевич подхватил у
Михаила Сергеевича. Легко верить, потому что
звучит лестно и обнадеживающе. Не сразу смущает
даже явное логическое противоречие: демократию
еще только строим, а демократические свободы уже
необратимы. Между тем разве не очевидно, что
институты гражданского общества (избирательное
право, многопартийность, рынок, свобода слова и
т.п.) в отсутствие Гражданина (человека как
минимум экономически и политически свободного и
самостоятельного) превращаются в пародию?
В официальную
потребительскую корзинку российского
«гражданина», помимо минимального набора
продуктов, входят пара трусов и одна газета. Так
что сверхнормативный износ трусов уже ставит
перед выбором.
Если граждане из своего
кармана (напрямую, или через казну, или через
карман рекламодателя) не в состоянии содержать
свою газету, свой канал, свою радиоволну,
«свобода» скукоживается до «слова»
Березовского, Потанина и Вяхирева, то есть узкого
круга добровольных или подневольных меценатов.
Гусинский не из их числа, поскольку не
меценатствовал, а попытался выстроить
самостоятельный бизнес на СМИ. «Но должников не
согласил к отсрочке — Амуры и Зефиры все
распроданы поодиночке». Этот пример наглядно
показывает: свобода слова в России
нерентабельна. И «гражданскому» обществу не по
карману.
Ситуация, при которой в
стране практически нет ни одного самоокупаемого
средства массовой информации, создана
государством. Если бы НТВ разорили конкуренты!
Конкурентов нет вообще, все банкроты. Вся Россия
— зона, неблагоприятная для медиабизнеса.
Прибыльны цветная металлургия, газ, производство
мебели, даже «оборонка» с хлеба на воду, но
перебивается. СМИ убыточны как отрасль. Но ведь
межотраслевое регулирование — предмет
макроэкономики, т.е. полностью в ведении
государства.
Так куда рулит власть?
На «Гласе народа» в ночном
эфире НТВ кто-то из журналистов напомнил почти с
умилением (и все закивали): дескать, вот Ельцин —
уж каков был бурбон, уж как его крыли, а ведь
терпел, никого из нашего брата в Бутырке не
сгноил, ценил свободу слова!
За то, что не сгноил,
серьезное ему спасибо, без ерничанья. А вот
насчет свободы слова — извините, не было. Плевал
он на нее с высокой колокольни (не в смысле
душевных переживаний, а в смысле реакции на
критику). Сам терпел и другим велел — терпеть по
принципу «собака лает, караван идет». Чем громче
«лаяли», тем с большим основанием караван не
замечал... Но ведь свобода слова от «свободы лая»
отличается тем, что на слово откликаются.
У нынешней власти еще
меньше оснований поощрять посторонние звуки.
Именно сейчас она нуждается в полной тишине. Как
в цирке при исполнении опасного трюка. Потому что
наша власть действительно ступила на проволоку.
Об этом президент сказал в
своем послании. О реструктуризации РАО «ЕЭС»,
демонополизации МПС, о преобразовании
«Газпрома». О коммунальной реформе и о
пенсионной. ОДНОВРЕМЕННО.
С одной стороны, речь идет
о приватизации собственности и доходов. С другой
— о приватизации расходов. Каждый из этих
пунктов по масштабам и риску равнозначен двум
сталинским коллективизациям. Хороши эти планы
или плохи, сейчас речь не о том. Они рискованны. А
значит, любое неосторожное слово (не обязательно
против, просто внепланово, не вовремя) чревато
потерей равновесия. Значит, объективно власть
сегодня стоит перед выбором: «скорректировать»
свободу слова или собственные планы.
Догадайтесь, что она
выберет.
Остается Цех.
Профессиональная корпорация. То есть мы,
журналисты. Прогрессивные, высоколобые,
ироничные, информированные, бесстрашные и до
боли независимые. Для нас свобода слова —
необходимый фактор труда, наш хлеб насущный. То,
что кормит, поит, позволяет дышать полной грудью
и не считать себя обслугой.
Стыдно, что в разгар
самоблокады энтэвэшников многие не удержались,
поддали коллегам в спину. И ведь не самые
последние газеты и журналисты не самые
последние. Причем пропесочили их убедительно,
объективно, почти талантливо. То есть — не из-под
палки!
НТВ далеко не первая
редакция, которая переходит из рук в руки. Бывало
такое в «Комсомолке», в «Известиях», в
«Коммерсанте». Но чтоб кто-то печатно
злорадствовал — такое впервые.
Мужики, да как вы это
можете — кирпичи подавать, когда наших бьют?
Разумеется, у каждого может быть свое особое
мнение, но в кризисной ситуации все мы —
заложники собственной порядочности. Вообще-то
язык чешется хоть здесь назвать вас поименно, да
нельзя, потому что вы даже теперь все равно
остаетесь нашими. Или это непонятно?
Кстати, тест на
солидарность. Представим, что наезжают не на
телевизионный канал либерального толка, а
скажем, на газету «Правда». Тоже выйдем на
площадь? Точно, выйдем на площадь?
Сегодня «бьют» конкретное НТВ, а
глумятся над профессией. Многие удивляются: как
это Кремль так неудачно поручил усмирение Коху с
Йорданом? А лично я подозреваю, что когда в кадрах
рассматривали кандидатуры, то многих отвели
именно по этому критерию: «недостаточно
одиозен». Нужны были такие, чтоб руки не подать, а
подав, собственные пальцы пересчитывать — все ли
на месте. Подробности «писательского дела» и
американские откровения Коха обсуждали все
газеты и каналы. Так вот, нате вам теперь его в
начальники! Справится — мы его в резерв на
министра печати запишем, а вы и это проглотите,
потому что «вторая древнейшая».
Проглотим. Потому что
незлопамятны и легко поддаемся на провокации. В
прошлом номере «Новой газеты» президент Фонда
защиты гласности Алексей Симонов написал
Альфреду Рейнгольдовичу открытое письмо, в
котором обращается к нему на Вы, называет
«господином» (впрочем, все-таки «г-ном») и
развлекает детскими стишками. При этом я
абсолютно уверен, что личную переписку с г-ном
Кохом Алексей Кириллович счел бы для себя
неприличной. А через газету, значит, можно? Тому
только этого и надо: произвести скандал, привлечь
внимание. И вот мы уже потянулись к нему на
интервью, на пресс-конференции, привели его на
страницы газет, в эфир, отразили в зеркале. И тем
самым вернули в большую политику. Кстати, в том,
что «политика — грязное дело», народ убеждали
тоже с нашей помощью...
Мы сетуем, что репутация в
нашей стране — вещь не обязательная (поэтому,
например, Йордан может делать бизнес только в
России). Но при этом забываем, что создаем или
отмываем эти репутации собственными руками.
Поясню на примере.
Президента страны Б. Н.
Ельцина готовят к сложной операции на сердце.
Принято считать, что это факт большой
общественной значимости. Пресс-секретарь
собирает брифинг и сообщает, что у Бориса
Николаевича легкая простуда. Мы не верим, но
транслируем. Через несколько дней новый брифинг,
и тот же пресс-секретарь сообщает об успешном
коронарном шунтировании, то есть публично
признает, что в прошлый раз распространил
заведомо ложную информацию (ну должность у него
такая!). Мы возмущаемся, но от аккредитаций не
отказываемся. Так это продолжается и по другим
поводам: нам привычно врут, а мы привычно
обижаемся. Это называется свободой слова?
Теперь представим, что,
однажды поймав пресс-секретаря на «дезе», мы
больше не ходим к нему на пресс-конференции. Кто
будет держать пресс-секретаря, с которым не
общаются журналисты? И его «сменщик» уже не
сможет примитивно соврать, а будет вынужден в
трудных случаях обходиться политкорректным «без
комментариев».
Мне скажут, что это наивно,
что существует конкуренция и что из любой
информации можно изладить новость. А я отвечу,
что иного способа заставить с собой считаться
просто не существует. Если наше дело
распространять правдивую информацию, то это как
минимум предполагает принципиальный отказ от
недостоверных источников. Даже комментируя ложь,
мы все равно ее тиражируем. «Рейтинг вранья»,
составленный с усталым юморком — свидетельство
нашего общего бессилия. Я же веду речь о «полиции
правды», о «черных списках», обязательных для
тех, кто не согласен соучаствовать во лжи.
Принято считать, что в России самый
прогрессивный Закон о печати. Ругать его не
принято, чтобы не давать повода чиновникам для
его перелицовки. Но невозможно и не видеть того,
что наше законодательство о свободе слова никого
ни от кого не защищает.
История с НТВ ясно
показала, насколько творческий коллектив
беззащитен перед собственниками компании.
Лицензия на эфир принадлежит бизнесу, а не
журналистам (что было бы логично, поскольку
«вещают» не акционеры, а репортеры и
обозреватели). Что делать?
Чтобы открыть
продовольственный ларек, надо получить лицензию.
Основать издательский дом может каждый. В
результате если издатель нарушает права
журналиста (-тов), мы не можем отсудить у него
патент, навсегда лишить права вообще заниматься
этим бизнесом.
Любой «герой», обиженный
публикацией, может разорить редакцию,
смехотворно высоко оценив свою честь и
достоинство, — попробуй только не представить в
суд прямых неопровержимых доказательств. При
том, что журналист — не следователь, он не имеет
права вызывать на допрос, проводить очные ставки,
истребовать оригиналы документов и т.п. Отсюда
такое распространение «слива» под видом
журналистских расследований (заинтересованные
специалисты по крупицам собрали материал и
принесли в редакцию).
Измерять честь и
достоинство, а также свободу слова в рублях
вульгарно и бессмысленно. Наверное, такое
возможно в странах с прочными демократическими
традициями, где для того, чтобы избавить общество
от нечистоплотного госчиновника, не нужно
добывать оригинал его собственноручной расписки
в получении взятки, а достаточно, допустим,
сфотографировать в служебном лимузине в
«неслужебном» месте. У нас же, в «нарождающейся
демократии», кажется, нет преступления, которое
бы вынудило министра добровольно подать в
отставку. Например, их Уотергейт здесь показался
бы невинной шалостью.
С другой стороны, закон не
защищает и наших персонажей. Если уж
договорились о «заказной» публикации, то почему
бы не включить в «гонорар» и сумму
предполагаемых судебных издержек? Или мы не
ведаем, откуда берется «джинса»?
Видимо, и ответственность
журналиста у нас должна быть не денежной. За
чистоту своего слова я должен отвечать своим
правом на профессию, своей журналистской
лицензией, три «прокола» — и гуляй, солдатик.
Только при этом — непременно институт
журналистской неприкосновенности, как в Думе:
судите, если цеховая коллегия снимет иммунитет.
Скажут: «запрет на профессию»?! Ну что же, если
профессия потенциально опасна для окружающих.
На днях я провел
самопальный блицопрос общественного мнения.
Возле метро предлагал людям сыграть в
ассоциации. Ну, знаете, «трава» — «зеленая»,
«вода» — «мокрая» и так далее. Так вот, в семи
случаях из десяти «пресса» — «продажная», в
остальных — «желтая». Разве мы сами хоть отчасти
в этом не виноваты?
Свобода слова не есть
свобода от профессиональных принципов и
корпоративной этики. Каких только ассоциаций
сегодня не существует: риэлтеров, туроператоров,
есть даже Ассоциация производителей
древесно-стружечных плит. Все объединяются и
первым делом заводят свои внутрицеховые кодексы
чести. Не для того, чтобы лишний раз себя
ограничить и вставить в рамки. А для того, чтобы у
«посторонних» не возникало такого желания.
Журналистский цех сегодня
не просто разобщен. Такое понятие в принципе
отсутствует. В этом смысле нас — нет. Мы
разобщены редакционными политиками, отсутствием
общепризнанных авторитетов, собственными
амбициями. Мы все разные — по манере письма, по
возрасту, по идеологии, по «спонсорам», наконец...
Есть только одно, что нас объединяет: мы все
кормимся с одного информационного поля и
одинаково не заинтересованы, чтобы кто-то его
затоптал.
Когда-то в Союз
журналистов СССР нас объединяло чешское пиво в
ресторане Домжура. Сегодня есть более серьезный
повод начать координацию и консолидацию. Если мы
сами этого не сделаем, в свой союз всех
«консолидирует» Лесин. Вот тогда придет время и
«черных списков», и журналистских лицензий, и
запретов на профессию. Дождемся.
Сергей БОБРОВСКИЙ
12.04.2001
|
